Отсеченных голов становилось все больше. Обезглавленные, истекающие кровью туловища, еще беспомощно содрогаясь в последних конвульсиях, в обезображенных позах валялись прямо посреди улиц. Люди Мираншаха относили отрубленные головы в специально отведенные места, неся за волосы в каждой руке по голове. Крупные капли еще не запекшейся крови алыми кляксами кропили несчастную землю Герата.
Крики и стоны становились все реже и тише, пока не прекратились совсем, потому что кричать было уже некому. Герат охватило безмолвие. В воздухе витал лишь жалобный вой собак, смешанный с эхом тяжелых шагов воинов Мираншаха, добросовестно исполнивших свою работу, и еле уловимое дыхание крыльев постепенно слетающихся на поживу ворон.
Тимур добрался до окрестностей столицы Хорасана, когда бунт был уже подавлен. Оставив основную часть войска разбивать лагерь, он отправился в Герат с небольшим отрядом. Сейчас Герат предстал перед своим поработителем унылым и неприветливым городом. Лишенный крепостных стен, которые тогда, после завоевания, Тимурбек приказал разрушить до основания, Герат являл собой неприглядное зрелище. Два года назад Тимур снял понравившиеся ему ворота, двери которых украшали резные железные полосы и надписи, и отправил их в Кеш. Теперь среди руин бывших крепостных стен и остатков битого кирпича взору Тимурбека предстали две огромные пирамиды, аккуратно сложенные из отсеченных людских голов. Возведенные выше человеческого роста, они манили к себе воронье, с карканьем кружащееся над легкой поживой несметной черной стаей.
Тимур остановил коня и равнодушным, ничего не выражающим взором окинул пирамиды, которых уже успели коснуться тлен и тяжелое зловоние. Несколько таких же башен-пирамид предстали взору Тимура и на улицах Герата. Тысячи безвременно загубленных жизней взирали на Железного Хромца выклеванными глазницами. Над городом висела мертвая тишина. На разрушенных и безлюдных улицах Герата Тимуру не встретилась ни единая живая душа. Ни крика, ни стона, ни звука: только тяжелое гнетущее безмолвие подавленного кровавой расправой города.
Высокие и толстые стены дворца правителя Герата не пропускали в его апартаменты ни криков людей, ни запаха пролившейся крови, а роскошь, которой окружил себя Мираншах, притупляла ощущение разгулявшейся на улицах Герата резни.
Тимур нашел сына в объятиях молодых невольниц. Увидев отца, Мираншах встал ему навстречу.
– Ты все сделал правильно, – одобрил сына Тимур, – только страх способен вразумить взбесившийся рассудок бунтовщиков.
Мираншах предложил отцу раскурить кальян:
– Ароматное курево и отдых помогут тебе немного расслабиться после утомительного пути.
Тимур посмотрел на сына с заметной иронией:
– Я – барлас, а барлас – воин. Я отдыхаю в седле лучше, чем на мягком ложе. И потом, Мираншах, мне некогда предаваться неге. Мои люди вездесущи, но я хочу видеть Мавераннахр сильной и могущественной державой, а потому не могу терять бдительности ни на мгновение. Я положил столько сил на его процветание. Мне также необходимо расширить его границы. Я уже добился повиновения большей части Могулистана и Хорезма. И я уничтожу всех, кто будет препятствовать мне в моем начинании.
– Ты хочешь подчинить себе весь мир?
Тимур усмехнулся:
– Все пространство населенной части мира не стоит того, чтобы иметь двух повелителей.
Подавленный Герат больше не внушал Тимуру опасений. На следующий день, немного отдохнув от похода, Тимур пригласил к себе судей, которых всюду возил с собой и которых было много среди подданных ему людей. Одни решали важные дела державы, другие выслушивали споры жителей и несли их на суд правителя.
Тимур восседал на шелковой, расшитой золотом маленькой подстилке, а локоть его покоился на круглой подушечке. Он был одет в гладкое шелковое платье без рисунка, а на голове его высилась белая шапка с рубином наверху, с жемчугом и драгоценными каменьями [62]. Тимур не любил роскоши, но она порождала в его подданных чувство недосягаемости. После жестокой расправы Герат едва дышал, и это было лишь наказанием за неповиновение законам Тимура. Поэтому он занялся рядовыми делами, скрепляя поданные ему судьями бумаги именной царской печатью.
Мысль о могуществе Мавераннахра, о расширении и укреплении его границ не покидала Тимура ни днем ни ночью. Который год пытался он подчинить себе хорасанские города, но всякий раз Хорасан восставал против своего завоевателя с новой силой. И если сейчас Герат покорно молчал, то лишь потому, что некому было возражать силе Тимура. Неподчинение властителю далось хорасанцам слишком дорогой ценой. Но по-другому быть и не могло. Тимур должен был держать в своих руках и Герат, и Сеистан, и Себзевар, и другие персидские города. Как, если не твердой волей и жестокостью, мог он остепенить бунтарский дух в который раз восставших против него городов? Уговоры – проявление слабости, а он – Тимур не мог позволить себе слабость!
