Под покровом звездного безлунного неба Марпата исполнял последние указания своего господина: подтянул упряжь, проверил запас провианта и воды, постучал ногой по колесам дорожной повозки – прочно ли сидят на оси.
Прощались сухо. Хотя каждый понимал, что увидятся они не скоро, все же оба не допускали, что расстаются навсегда. Теперь Харун ад-Дин и Марпата стояли друг перед другом не как господин и слуга, а просто как старые и верные друзья, которых очень многое связывало в этой жизни.
– Что будет, если правитель Мавераннахра не примет тебя? – с некоторой долей опасения спросил Харун ад-Дина Марпата.
– Такого не может быть, – отрицательно покачал головой эмир. – Амир Тимур не отказывает никому, кто хочет ему служить. Я не сомневаюсь в его покровительстве.
Перекинулись еще парой фраз. Потом немного помолчали. Харун ад Дин тронул вожжи, и арба, спотыкаясь на колдобинах, поплелась за тянущими ее верблюдами в ночную непроглядность.
Марпата еще долго смотрел вслед удаляющимся за окоем путникам. Он не знал, когда вновь встретится с Харун ад-Дином, но чувствовал ту незримую нить, которая прочно связывала их сердца. К тому же на его пригляде эмир оставил свой дворец, своих подданных, своих жен и наложниц. И хотя отъезд Харун ад-Дина в Самарканд не подразумевал его возвращения в Хаджи-Тархан, Марпате казалось, что все эти перемены временны, а потому он верил, что когда-нибудь их дороги опять должны сойтись воедино.
Уже несколько дней Тимура преследовала нестерпимая боль в ноге. Много лет закованная в железо конечность вынуждена была служить своему господину наравне со здоровой. Не давая себе поблажек, Темир Аксак дни напролет проводил в седле. Порой лично разведывал интересующую его местность, а в походах нередко устраивал своим воинам смотры, преодолевая внушительные расстояния от отряда к отряду. Тимур любил жизнь, и в редкие свободные от военных дел часы он отдавался азарту соколиной охоты. Но иногда покалеченное в молодости тело одерживало верх над своим господином, заставляя великого завоевателя служить бренной плоти.
Созерцать убожество изувеченной и высохшей конечности Тимур позволял только личному лекарю. Лишь он, знающий, как умерить страдания господина, был допущен к тугим запорам железного футляра.
Примочки из целебных трав и сильнодействующие пилюли не приносили Тимуру облегчения. Он старался не придавать значения неотступной ноющей боли, которая сейчас всецело овладела правителем Самарканда. Тимур старался скрыть от посторонних глаз, какие страдания приносила ему больная конечность. Он не мог откладывать державные дела на потом.
Многочисленная свита денно и нощно вилась около Тимура роем назойливых мух. Беспрестанное шептание в уши хотя и приносило правителю Самарканда много полезной информации, но чаще утомляло, и он прилагал много усилий, чтобы не обнаружить своего раздражения.
Сейчас к неотступной боли в ноге прибавилось еще и монотонное жужжание эмира Эдигея. Тимур давно понял желание этого подданного найти пути влияния на него. Потворствуя стремлениям Эдигея, Железный Хромец в душе смеялся над его попытками, в итоге приводящими лишь к самообману. Сегодня Эдигей был милостиво допущен к аудиенции и теперь не упускал шанса действовать.
Вытянув вперед больную ногу, Тимур возлежал в ворохе мягких подушек и вполуха слушал своего приближенного. Эмир Эдигей оказался в свите Тимура совсем недавно. Великий повелитель взял под защиту бывшего подданного Тохтамыша, который к тому же являлся главным организатором заговора против своего бывшего господина. Теперь Эдигей преданно служил Тимуру. Железный Хромец ценил старания беглого эмира. Он приблизил его к себе, возможно, даже больше, чем следовало. И Эдигей что есть силы старался оправдать расположение своего нового покровителя. У Эдигея были причины ненавидеть Тохтамыша. Когда-то тот убил его отца – эмира Балтычка, и теперь, охваченный местью, Эдигей склонял Тимура к продолжению войны с его названным сыном.
– Ты устремляешься в страны дальние, да местности дикие и заброшенные, из-за этого подвергаешься опасностям, пересекаешь хребты, пустыни и перебираешь книги путешествий, – вился над ухом Тимура Эдигей, – а вот добыча холодная перед самыми очами твоими. Ты добудешь ее легко и удобно, как тебе будет угодно и приятно. Для чего же мешкать и дремать? Из-за чего медлить и откладывать? Поднимись с твердою решимостью. И я тебе порука в том, что нет крепости, которая тебя задержит, и нет преграды, которая тебя остановит, как нет и меча, который воспрепятствует тебе. Там только сброд. Богатства же там поддадутся угону и сокровища придут к тебе на своих ногах, – шептал Эдигей, подобострастно заглядывая Тимуру в глаза [66].
