Один из послов сделал шаг вперед и протянул Тимуру свиток. В своем послании «названному отцу» Тохтамыш раскаивался в заблуждениях и тех действиях, которые предпринял против него. Тохтамыш писал:
Прочитав послание, Тимур отложил свиток. В юрте воцарилось молчание. Тимур больше не верил Тохтамышу и вполне логично предполагал, что слова раскаяния его «названного сына» всего лишь очередная уловка слабого полководца, замахнувшегося на права своего покровителя. Сейчас этот полководец всеми силами пытался ввести Железного Хромца в заблуждение.
Узнав о намерении Тимура вступить с ним борьбу, Тохтамыш не был готов дать достойный отпор своему названному отцу. Для того, чтобы подготовить армию, разработать хорошо продуманный план военных действий, Тохтамышу необходимо было время. Всеми силами он старался отодвинуть неминуемую схватку как можно дальше.
Согретые гостеприимством Тимура, послы ждали ответа, но затянувшаяся гнетущая тишина, наводнившая пространство юрты, не предвещала ничего утешительного. По приказу Тимура послы вынуждены были удалиться. Лишь утром следующего дня Железный Хромец вручил людям Тохтамыша ответ на послание.
Тимур писал, что больше не верил Тохтамышу, упрекая хана Великого Улуса за коварную неблагодарность. «Счастье правления – это исток милости Бога! – возможно, в последний раз наставлял Тохтамыша Тимур. – А я был предпосылкой этого счастья. Я больше не могу положиться на твое ненадежное слово, поскольку оно осквернено обманом, и с твоей стороны, Тохтамыш, не было соблюдения договоров» [74].
Когда Тохтамыш прочитал содержимое письма, он пришел в ярость. Времени на раздумья у него не оставалось. Он должен был действовать.
Харун ад-Дин впервые присутствовал на курултае Тимура. И хотя место на таком ответственном собрании вельмож у него было скромное, эмир благодарил судьбу за то, что она подарила ему возможность служить великому полководцу.
Начало Совета было назначено на полдень. Изрядно волнуясь, Харун ад-Дин пришел заблаговременно. Огромный прямоугольный шатер, способный вместить великое множество народа, был еще наполовину пуст. Заняв подобающее своему титулу и рангу место, Харун ад-Дин стал ожидать начала курултая.
Прибывающая в шатер знать не торопилась рассаживаться по отведенным для каждого местам. Вельможи, собираясь в небольшие группы, вели неспешные приглушенные разговоры. Харун ад-Дин состоял при дворе Тимура совсем недавно и пока не обзавелся кругом общения. Однако кое с кем из новых знакомых уже успел перекинуться парой фраз.
Постепенно шатер заполнялся народом, и вскоре здесь яблоку негде было упасть. Полумесяцем вокруг трона, возвышавшегося в глубине шатровой залы напротив входа, уже расположились сыновья, внуки и родственники Тимура. По правую руку сели потомки пророка, судьи, ученые, богословы и дворцовая знать. Начальники войск и эмиры всех чинов разместились слева от Правителя. Среди них находился и Харун ад-Дин. Напротив трона утвердились председатель курултая, визири и начальник авангарда, а позади них – начальники областей. Почетные места позади трона справа были отданы отличившимся в сражениях багадурам, по левую руку которых находились начальники легких войск. Место около входа в шатер занял начальник дворцовой стражи. Пространство по обе стороны трона тоже заняли те, кто желал подать правителю прошение о правосудии. Пустовало только тронное место Тимура.
В ожидании правителя курултай гудел роем диких пчел. Сидящие рядом обсуждали наболевшие проблемы, но больше всего собравшихся волновала война с Тохтамышем, начало которой уже было положено.
Разглядывая собрание, Харун ад-Дин невольно уносился мыслями в далекий теперь от него Хаджи-Тархан. Конечно, он тосковал по родному городу, тосковал по Марпате, но назад пути уже не было, и он был твердо уверен в правильности своего выбора.
