Шатер-кутарме, надежно закрепленный на походной арбе, нервно вздрагивал и покачивался при каждой встрече колес с дорожными колдобинами. Уже не первый месяц шатер служил Параскеве передвижным домом. С тех пор как Харун ад-Дин перешел на службу к Тимуру, он старался брать ее с собой во все походы. Поначалу она сама хотела быть ближе к сыну, поскольку никак не могла привыкнуть к жизни в Самарканде, где не было у нее ни друзей, ни знакомых. Однако вскоре Параскеву стали тяготить долгие и утомительные для нее мытарства по свету вместе с многочисленным войском Тимура, за которым следовали и все домочадцы его багадуров. Теперь она была свидетелем всех битв и баталий, всех курултаев и пиров. На ее глазах лилась кровь. Она слышала, как земля стонала голосами изувеченных. Эти стоны, доносящиеся с полей выигранных Тимуром сражений, мешали ей спать по ночам.
Параскева прошла вслед за войском Тимура тысячи фарсахов пути. Она устала от скитаний, но ничего не могла изменить в своей жизни. Ее годы подкрадывались к исходу восьмого десятка. Она была обласкана сыном, но в старости хотела спокойного размеренного существования, а не участи скиталицы-кочевницы, вынужденной быть еще и свидетельницей человеческих трагедий, видеть гибель целых городов. Тимур разорил и сровнял с землей Тану, не оставив на этой земле ни единого целого кирпича. И вот теперь уже который срок от восхода до заката шло его войско без привалов и остановок.
Простор степной ковыльной равнины, колышущийся на ветру словно океан невысказанных чувств, постепенно оживлялся то небольшими березовыми рощицами, то одинокими рябинами, то заросшими бурьяном оврагами.
Который день у Параскевы щемило сердце, когда вдыхала она до боли знакомый воздух, еще не пахнущий московскими сосняками да ельниками, но уже волнующий дыханием ни с чем несравнимых русских ветров, проникающих в самую душу, вызывая непреодолимое желание дышать глубоко, полной грудью.
Параскева гнала от себя тревожные мысли, но никак не могла с этим справиться. Но она не могла и ошибиться! Она знала эти земли, и эти овраги, и этот воздух! Это была ее земля. Ее Русь. Не так давно она просила, умоляла сына отвезти ее на Родину, может быть, в последний раз посмотреть на московские леса, посетить могилы родителей, поклониться пусть суровой, но родной земле-матушке, давшей ей жизнь, взрастившей ее. Параскева мечтала об этом моменте. Не раз, оставшись наедине, приближала в мыслях мгновения встречи с Родиной. И вот она – эта встреча! Нет! Не так хотела она предстать перед своими соотечественниками…
После разорения генуэзских городов Тимур взял путь на Русь. Харун ад-Дин знал об этом, но предпочел матери ничего не говорить. Всякий раз, когда Параскева пыталась добиться от сына ответа, он уклонялся от разговора, предоставив ей самой делать неутешительные выводы.
Чем дальше продвигалась армия Тимура в глубь русской земли, тем невыносимее становилось на сердце у Параскевы. Уже не одну русскую деревню Тимур спалил дотла. Когда до Параскевы доносились отчаянные крики и едкий запах гари, она проклинала Тимура всем своим существом. В молитвах к Богу она просила кары поганому мучителю, в душе ругая сына за преданность этому страшному человеку и ненавидя себя за предательство своего народа. Нет, не сейчас, а тогда, много лет назад, когда встретила Мухаммада и родила ему сына. То, что представало сейчас перед ней, Параскева считала Небесной карой за совершенный ею в молодости грех.
Укрывшись в укромном углу шатра, Параскева молилась. Чтобы не слышать душераздирающих криков, она обхватила голову руками и заткнула уши. Слезы отчаянно текли по ее лицу, оставляя на ланитах влажные соленые бороздки. Однако ее молитвы то ли не доходили до Бога, то ли не принимались им вовсе. Тимур, не ведая препятствий, уверенно продвигался в глубь Русской земли.
В шатер Параскевы вошел Харун ад-Дин. От неожиданности вздрогнув, женщина прервала свои отчаянные мольбы к Богу и обернулась.
– Матушка, ты плачешь? – подсел он к матери.
Она слегка отстранилась. Сейчас ее душа металась, словно в клетке, связанная тесными узами незримых тенет, от безысходности, точно острыми крючьями раздираемая на части. Поганый, ненавистный ей сейчас Тимур хозяйничал на Русской земле – ее земле, ее родине, ее Руси, а она не только ничего не могла с этим поделать, но еще и была причастна к этому жестокому, постыдному шествию. Ее сердце разрывалось на части еще и от того, что среди военачальников Тимура был и ее сын – ее Харитон, в котором так или иначе текла русская кровь, кровь ее сородичей и ее предков.
– Матушка?… – Харун ад-Дин нежно обнял мать за плечи и почувствовал, как ее щуплое старческое тело сотрясалось в беззвучных рыданиях.
