– Как я могла?! Как я могла так поступить? Как же прежде не разглядела такого исхода? – из груди Параскевы вырвался стон отчаяния. – Ты служишь Тимуру, этому зверю, а он топчет ногами мою Русь, твою Русь, нашу!.. – Параскева вновь захлебнулась в рыданиях. – Ведь на тебе крест, – глаза Параскевы вдруг сделались безумными, – я дала тебе Христову Веру, а ты – отступник… Не по своей вине, но христопродавец, и теперь ты – мой сын, моя плоть и кровь, исполняя волю Тимура, посягаешь на самое святое, что есть у меня, – на мою Родину… Ненавижу!.. Не-на-ви-жу!.. – Параскева оттолкнула от себя сына. – Уйди… Оставь меня, – обессилив от отчаяния, почти прошептала она.
Харун ад-Дин тяжело вздохнул, но не стал перечить матери. Горящие и разоренные деревни на пути шествия Тимура лучше всяких слов подтверждали справедливые упреки Параскевы.
Харун ад-Дин знал, сейчас путь Тимура лежал к Ельцу, а там и до Москвы было рукой подать. Эмир понимал, что творилось сейчас в душе его матери, он и сам глубоко переживал этот поход, но изменить ничего не мог. Он вышел из шатра с тяжелым сердцем. Оставшись одна, Параскева вновь предалась молитве. Она взывала к Богородице, прося о защите и спасении русского народа. В коротких паузах общения с Пречистой, безутешно всхлипывая, она разжимала кулак и прижимала к груди маленькое распятие – крестильный крестик ее Харитона.
Который час Амонафа прибывала в молитве. Образ Богородицы, скупо освещаемый неярким пламенем голокоста, с высоты небесного сана благосклонно взирал на монахиню. От долгой коленопреклоненной беседы с Пречистой суставы Амонафы затекли и напоминали о себе тупой ноющей болью. Однако, несмотря на страдания, черница не прерывала мольбы к Высшим Силам. Мерное монотонное речение Амонафы, растворяясь в душном воздухе небольшой келейки, наполняло пространство помещения рвавшейся из ее сердца отчаянной мольбой.
Чем дольше молилась монахиня, тем явственнее казалось ей присутствие Богородицы. Она знала: Пречистая слышит ее. Когда-то этой уверенности Амонафу научила матушка Евпраксия. Сколько лет прошло, а помнила она наставления старой монахини. Если бы ни Евпраксия, как знать, справилась ли черница с постигшим ее в молодые годы горем.
Долго не могла Амонафа смириться с потерей близких людей. Долго жизнь не имела для нее смысла. От постылого белого света, принесшего ей только горькие слезы да страдания, старалась она укрыться в келье. И молилась, молилась, молилась…
Не сразу нашла Амонафа покой душе. Не сразу пришло к ней смирение. Исподволь, не без помощи Евпраксии, научилась она ощущать незримое. А как научилась, так и смирилась, ибо чувствовала при каждой молитве за Петруху незримое присутствие его рядом. И она с еще большим усердием молилась о спасении души своего суженого и была уверена – Создатель и Богородица слышат ее. Вот тогда-то, как сулила матушка Евпраксия, и пришло к Амонафе облегчение. С тех пор она жила только послушанием и молитвой. Ее мало интересовало мирское. Она несла свой крест осознанно и достойно. Сейчас Амонафа, как и все на Москве, молила Богородицу, чтобы та не допустила на их землю нашествия татар.
Весть о том, что в пределы Руси ступил грозный Тамерлан, разлетелась по русским княжествам с быстротой пущенной стрелы и сразу посеяла страх в сердцах русичей. Прошли уже более полутора столетий, а на Руси все еще помнили страшное нашествие хана Батыя, дотла испепелившего русскую землю, безжалостно обагрившего ее кровью русичей. На Руси знали, в жестокости Тамерлан ничуть не уступал сыну великого Чингисхана. И сейчас от его руки уже стенали рязанские деревни.
Всего триста верст отделяло Москву от Ельца, который был превращен Тамерланом в землю нечеловеческих страданий. Вопли, стоны, реки крови и море огня. Охваченный пламенем пожарищ, Елец наводил на московитов панический ужас.
На пощаду Железного Хромца рассчитывать не приходилось. В любой день беда могла нагрянуть и в Москву. И медлить было нельзя. Великий князь Московский Василий Дмитриевич – сын покойного Дмитрия Донского, собрал многочисленную рать. После битвы с Мамаем прошло всего пятнадцать лет, и те ратники, которые прежде служили его отцу, после смерти Дмитрия перешли на службу к его сыну. Князь Василий не мог помнить великой битвы с Мамаем, от роду ему было тогда всего три года, но, по рассказам старших, он знал, какой ценой остались в живых те, кто стоял сейчас под его знаменами.
Той же коломенской дорогой, которой когда-то вел его отец войско на битву с Мамаем, шел сейчас Василий на защиту своей земли с грозным Тамерланом. Чтобы встретить неприятеля во всеоружии, великий князь и встал на Оке-реке. Во что бы то ни стало он не позволит Тамерлану ступить в московские пределы!
