Митрополит Киприан трепетно принял священный образ из рук отца Макария и установил икону на кивот. Слова благодарственного молебна растворились в воздухе и, воспарив над людской ничтожностью, достигли слуха Всевышнего. Сколько перстов осенили сейчас крестами воплощенные в бренном теле человеческие души, сказать было трудно, но все они, от мала до велика, были сейчас едины в своем стремлении защитить родную землю от нашествия Тамерлана. И это желание целого народа было настолько велико в своем проявлении, что Создателю оставалось лишь благосклонно созерцать творимое самим этим народом чудо Богоявления. Он знал, что в таком единодушии, в таком единстве и любви к своей земле никто не в силах противостоять воле этого народа.
Сейчас с высот Перволюбви Создатель наблюдал за этим, пока еще слабым народом, которому только предстояла долгая, трудная, но славная жизнь. И все, что происходило, происходит и еще будет происходить в веках с этим народом, всего лишь необходимость его Промысла, возложившего на русичей крест ответственности за все человечество. А пока этот народ, уже несколько столетий попираемый более сильными соседями, пытался защитить свою землю от нашествия Тамерлана.
Со словами «Аминь» Владимирскую икону взяли на руки, и она поплыла в море ликующей толпы в сторону Московского Кремля.
Все это время Амонафа старалась держаться ближе к чудотворному образу. Ей казалось, – от Богородицы исходило едва уловимое сияние и ни с чем несравнимое умиротворение. Она не сомневалась, что с появлением на московской земле чудотворного Лика Пречистой на землю эту снизошла и Божья Благодать. Амонафа внимательно следила за каждым движением Киприана, который сам внес икону в Успенский собор. Амонафе показалось, что едва икона заняла почетное место в центре храма, как пламя всех зажженных свечей разом вспыхнуло и стало гореть ярче. Амонафа не сомневалась: это был добрый знак для нее и тысяч ее соотечественников, что отныне Богородица будет покровительствовать и их земле.
Утомленная тягостными молитвами, Параскева забылась глубоким беспробудным сном. Ей снилось, что находилась она то на Москве, среди множества людей, то вдруг возвращалась к своей обычной жизни, бесцельно блуждая среди груженых арб и шатров-кутарме. С тех пор, как Тамерлан овладел Ельцом, жизнь в татарах настолько опостылела Параскеве, что даже во сне она старалась укрыться от окружающей ее действительности, и тут же вновь оказывалась на дорогой сердцу московской земле. И век бы ей, русской женщине, не покидать владений Московского княжества, если бы всего в трех сотнях верст не стоял на земле елецкой проклятый Тамерлан, которому служил ее Харитон. И она как мать не могла оторваться от сына.
Вот так и металась душа Параскевы между родной, пребывающей в смертельной опасности землей и сыном, который состоял на службе у заклятого врага ее народа. Металась до тех пор, пока, воспарив на небо белой горлицей, не вознеслась над суетой и не увидела весь белый свет своими глазами.
Параскева увидела, как монахи внесли в пределы Москвы икону Богородицы, как всеобщим ликованием и радостью встречали ее люди. Увидела и саму Богородицу, вознесшуюся над чудотворным Образом. Богородица несла в себе теплое божественное сияние, но люди не видели ни этого нисходящего на них Света, ни самой Заступницы. Прося у Пречистой защиты, они припадали лишь к ее Лику на иконе. Видела Параскева и то, как внесли чудотворный образ в Успенский храм и как в тот самый момент Мать Мария, пребывающая среди людей, взмахнула рукой и накинула на московскую землю белый Плат своей Любви. Плат пропускал только Божественный Свет и запрещал силам Тьмы касаться пределов Святой Руси. И под этим самым невесомым платом Божьей Благодати вместе со своими соотечественниками Параскеве было так хорошо и спокойно, что не хотела она уже никуда улетать.
Но в тот же миг услышала Параскева давно знакомый ей скрип дорожных татарских арб. Повернула Параскева голову и не поверила своим глазам. Тамерлан, две седмицы недвижно стоявший на елецкой земле, вдруг снялся с места и направил бразды своего войска в сторону кыпчакских степей.
И тут Параскеву охватило смятение. Вместе с тимуровой ратью на земли чингисидов уходил и ее Харитон. Душа Параскевы что есть мочи устремилась за уходящими с русской земли татарскими обозами. Она отыскала Харитона и легкой белой горлинкой села ему на плечо, но он не заметил ее. Параскева прижалась к щеке сына своим маленьким невесомым тельцем, но сын не ощутил нежного прикосновения матери. Он был занят мирскими делами службы…
Параскеве вдруг стало тоскливо и одиноко среди этого великого множества движущихся татарских арб, скачущих конников и тяжело идущих пеших воинов. Невероятная сила тянула ее назад – домой, на Русь. И этой силе она не могла сопротивляться.
