Параскева еще раз коснулась крылом щеки Харитона и взлетела в небо. Он не заметил ничего. Белая горлинка сделала над головой сына круг, обронила белоснежное перо в память о себе и легкой птицей устремилась к родной московской земле под покрывало Любви Пресвятой Богородицы…
Как только Тимур отдал приказ уходить с русской земли на юг, на сердце у Харун ад-Дина стало легче, и он с радостью занялся сборами. Последнее время его отношения с матерью оставляли желать лучшего, и причиной тому было пребывание Тимура на русской земле. Харун ад-Дин понимал, что творилось на душе у Параскевы. Он и сам серьезно переживал эту глубоко личную трагедию, но не мог показать ей своих переживаний, которые разрывали сердце на части, заставляя метаться между любовью к матери и долгом службы.
Сегодня Харун ад-Дин снова заметил, что еще по-летнему теплое солнце светит ласково и ярко, что небо бездонно синее, а воздух невесом, как вот это белое перышко… Харун ад-Дин протянул руку, и перышко опустилось ему на ладонь. Перо показалось ему таким мягким и таким нежным, словно прикосновение материнских рук. «Должно быть, горлинка обронила его», – подумал эмир и поднял глаза к небу, но там никого не было. Небосвод был чист и невесом, словно любовь матери.
Харун ад-Дин подумал о Параскеве. Сколько же она подарила ему любви и заботы и как мало отдавал он ей. Харун ад-Дин вдруг осознал, как раздваивалось сердце матери между родиной и им, какую жертву принесла она только ради того, чтобы быть с ним рядом, и как терзалась ее душа от безысходности. Ему вдруг захотелось обнять, приласкать мать и отдать ей всего себя без остатка. Ведь ей так не хватает его любви. Вот сейчас он в знак нежности подарит ей это перо…
Харун ад-Дин вошел в шатер матери. Как показалось эмиру, Параскева спала. Он подсел к матери и взял ее руку в свою ладонь. Но тут он ощутил, что над этой рукой больше не властвуют законы жизни. Еще теплая, она уже стала безучастной к суровому спектаклю земного воплощения.
– Матушка…
Параскева не откликалась. По коже эмира пробежал холод. Харун ад-Дин приложил ухо к груди матери. Ее сердце молчало. Оно не выдержало мучительных метаний души и выпустило ее из плена плоти.
…Параскеве больше не нужно было скитаться в душных арбах по земным дорогам, подчиняясь жизни ее татарского сына. Вечный покой она нашла на родной русской земле. Над ее могилой шумела листвой белоствольная русская береза. И это было для нее высшим счастьем…
Москва ликовала. Заливистый колокольный звон, своим отрадным звучанием объявший все ее окрестности, казалось, был слышен и во Владимирском княжестве, где и стар, и мал с нетерпением ожидали возвращения на родную землю Лика Заступницы. Чудо, которое сотворила Богородица, повернув стопы злодея Тамерлана прочь от Русской земли, поразило в душах русичей несказанное счастье. Во всех церквах, во всех монастырях и скитах святые отцы, монахи и простой люд возносили Пречистой благодарения. Даже воздух, казалось, сиял чистой непорочной радостью и несоизмеримой ни с чем Любовью Небес.
Параскева, проводив за горизонт обоз сына, воспарив над местом упокоения своих бренных останков, в легкой невесомости еще не привычного для нее состояния устремилась к своим исконным землям. Вон там – Московский Кремль, а там – ее родное Загородье. Как же долго она не была здесь! Как стосковалась ее душа по этим болотам и оврагам, запаху хвои и низким утренним туманам! Но что-то изменилось в облике ее земли, или, может, изменилась она сама?
Параскева еще не свыклась с мыслью, что старая жизнь и привычный мир ушли для нее в небытие, уступив место иной реальности, ранее незримой, не привыкла она и к тем новым ощущениям, которые преследовали ее повсюду. Провожая взором Харитона, Параскева всем своим естеством видела черное облако, которое обволакивало длинную вереницу обозов липкой сгущающейся субстанцией. Живя в прежнем мире, Параскева приняла бы это облако за густую дымовую завесу, но сейчас она знала наверняка, – тимурова рать была охвачена Тьмой, и там, во власти этой Великой Тьмы, был ее Харитон. И хотя теперь она очень ясно понимала, что силы Тьмы необходимы Всевышнему для Великого равновесия, все же она никак не могла смириться с роковым выбором сына, рожденного, как и любой человек, в лучах Божественного Света.
Параскева все еще чувствовала связь с сыном и осознавала свою обязанность вырвать Харитона из этой Тьмы, ибо ощущала свою вину за деяния сына перед всем родом. Теперь Параскева понимала, что родственные связи не рвались с концом земной жизни, а напротив, крепли, и все сотворенные пороки ложились тяжелым грузом на потомков.
