Харун ад-Дин освободился от служебных дел, когда солнце уже покинуло горизонт, но, несмотря на позднее время, он решил наведаться к Марпате. Друзья не виделись уже много месяцев, к тому же в доме Марпаты эмиру сейчас было куда теплее, чем в родном опустевшем дворце.
Как обычно, их беседа затянулась глубоко за полночь. Пили чай и курили кальян, говорили долго и обо всем. Известие о кончине Параскевы глубоко потрясло Айгуль. Не сдерживая рыданий, она ушла в свою половину дома, оставив мужчин беседовать с глазу на глаз.
Слезы женщины, искренне скорбевшей о смерти его матери, вновь породили в сердце эмира притупившееся со временем чувство невыносимой тоски и безысходности. Вновь в его памяти возник могильный холм, наскоро сколоченный деревянный крест и склонившаяся над свежим погребением белоствольная русская береза. Харун ад-Дин словно вновь услышал до боли родной голос Параскевы и свое русское имя – Харитон. Так больше его не назовет никто и никогда.
– С уходом матушки я безвозвратно утратил и часть себя, – Харун ад-Дин всегда был откровенен с Марпатой, и сейчас он надеялся на его участие, – я потерял не только близкого мне человека, я потерял Родину. Я знаю, ты поймешь меня. Наши судьбы похожи. Мы оба пленники обстоятельств… – Харун ад-Дин затянулся кальянным куревом. – Всю жизнь я думал, что благородная кровь моего отца овладела мной всецело, что во мне не осталось места русским корням, и они, как ненужные дикие поросли родового дерева, изжили себя. И только недавно мне стало ясно, как я заблуждался. Эти корни выдирали мое сердце прочь из груди, когда я вместе с нашим войском покидал Русь. Каждый шаг приносил мне нестерпимые страдания. Мое сердце разрывалось от отчаяния, а душа не хотела покидать место ее вечного упокоения. – Заговорив о Параскеве, Харун ад-Дин тронул на себе нательный крест.
Марпата удивленно посмотрел на эмира, но не сказал ничего.
– Со мной никогда такого не бывало, – уловил немой вопрос друга эмир, – много лет я хранил этот мой нательный крест как память о матушке, а когда она переехала ко мне и попросила отдать крестик ей, я с радостью это сделал. А вот сейчас…
Марпата молчал. Он не знал, что ответить эмиру. Его друга терзало невосполнимое чувство потери близкого человека, но не по его ли вине случилось непоправимое? Не он ли, принеся присягу верности самому жестокому правителю на Земле, пошел с ним на землю своих предков? А теперь? Теперь Тамерлан вторгся и в пределы Хаджи-Тархана. Можно ли было не считать предательством пребывание Харун ад-Дина в составе тимуровой рати? Пока в городе было спокойно, но кто знает, что случится завтра?
Эмир словно прочитал мысли Марпаты:
– Я советую тебе, мой друг, нет, я настаиваю на том, чтобы вы с Айгуль перебрались в Самарканд, и сделали бы это немедленно. Спокойствие в Хаджи-Тархане ненадежно. Так или иначе, Тимур сотрет город с лица земли, как он поступает со всеми городами Великого Улуса.
– И ты так спокойно об этом говоришь? – Марпата пристально посмотрел на Харун ад-Дина.
Их взгляды встретились.
– Я ничего не могу сделать. Даже если бы я был сейчас не на стороне Тимура, я, как и все, мы бессильны перед его могуществом.
Марпата только вздохнул. Он давно не осуждал друга, но в этот момент твердо решил, что никогда не покинет дорогой его сердцу город.
Переждав лютые холода, победоносное войско Тимура двинулось в направлении Сарая ал-Джедида. Великая столица Улуг Улуса представляла для государства Железного Хромца серьезную помеху, которую он, как истинный правитель своей державы, должен был обязательно устранить.
Двигались медленно и трудно. Колеса дорожных арб утопали в снегу почти полностью. Морозный воздух затруднял дыхание. Зимняя степь безмятежно спала под плотным снежным одеялом, спрятав от путников те скудные остатки прошлогодней травы, которыми питались и лошади, и бараны.
Невзирая на трудности, Харун ад-Дин пребывал в хорошем расположении духа. Тимур в очередной раз пощадил Хаджи-Тархан. Это давало хоть слабую, но надежду на то, что городу удастся избежать разорения. Харун ад-Дин подумал о калантаре Мухаммеди. Тимур сохранил ему жизнь, но заковал в колодки, и теперь бывший выборный правитель Хаджи-Тархана следовал за войском Тимура бесправным невольником.
Яркое солнце слепило глаза, добавляя светящихся искорок света в безбрежную равнину снега. Через Итиль переправлялись в полдень. Лед под тяжестью многочисленных доспехов, оружия и походных арб угрожающе потрескивал. Пришлось переходить через реку небольшими группами. Несмотря на сильные морозы, река в самой середине своего бурного течения истончала ледяные оковы и, обнажив свободную воду, дышала вольным воздухом земли.
Справа показалась небольшая, еле заметная полынья. Обоз эмира Джеханшаха, в котором находился плененный калантар Мухаммеди, уступая ход товарищам, остановился у самого края ледяной бреши.
