– Оставь его, – скомандовал Халил Мухат, – издох уж, поганый.
– Поделом ему, – сквозь забвенье донеслось до Тимура.
Халил Мухат не торопился покидать своего союзника. С высоты походного седла смотрел он на недвижного искалеченного барласа. Нога его перебита, глаза полуоткрыты, на губах запеклась кровь… «Издох поганый», – снова донеслось до Тимура.
Халил Мухат пришпорил коня, но что-то шевельнулось в его сердце, повернул рысака к поверженному Тимуру. Натянул тетиву и, яростно, хищно скалясь, пустил стрелу в перебитую ногу Тимура. Осиным жалом впилась в тело боль, но лишь смерть сейчас во благо… Ни мускул не дрогнул на обезображенном лице молодого барласа, ни стон не вырвался из его едва приоткрытых уст. Пусть считают его мертвым. Только смерть сейчас во благо…
В воспаленном туманном сознании Тимура то всплывали движущиеся высоко над ним фигуры всадников, то наваждением доносились обрывки фраз и скрежет металла. Чье-то копыто задело живот. Нутро прорезала боль.
Вскоре голоса и шаги сеистанцев растворились в ночи. Все стихло. Тимур лежал изувеченный, но живой, среди его мертвых нукеров. Ночь, по праву очередности владевшая Землей, не обращала внимания на страдания Тимура. Лишь полнеющая оранжевая луна проявила любопытство. Лениво, с достоинством выплывала она из-за горизонта на усеянный звездной пылью небосвод посмотреть на поверженного барласа.
Сейчас Тимур не в силах любоваться божественным величием госпожи ночного неба. Он собрал все усилия и пополз. Куда? Как можно дальше от этого ужасного места. Каждая точка тела, каждый мускул, каждое сочленение нестерпимо кричали болью. Ногу жгло, словно внутрь плеснули варом, словно точил ее скарабей. Тимур дотронулся до колена. Изувеченная рука наткнулась на вонзившуюся в ногу стрелу.
Пальцы не слушались. Они висели, словно у тряпичной куклы. Превозмогая боль, возобладав над телом, Тимур усилием воли сломал стрелу и вытащил ее из безжизненной ноги.
Он полз, обагряя густой кровью барласа сеистанскую землю. Как долго длился этот путь? Отуманенное сознание отказывалось соизмерять и время, и расстояние. То серебристые, то кроваво-пунцовые круги, застилая взор, плыли перед глазами. Сознание покинуло Тимура…
…В его небытие незримыми тенями внезапно вкрадывались ощущения. Видно, смерть, почти овладев Тимуром, в самонадеянности своей слегка ослабила хватку на горле его сильного организма. Покрытое испариной чело барласа вдруг ощутило чье-то еле уловимое прикосновение. Отяжелевшие веки Тимура дрогнули, и скрытый под ними лед смерти растаял, проступив из-под коротких ресниц живой соленой влагой. Тимур ощутил эту влагу. В тот же момент он ощутил свое лицо, а чуть позже осознал себя в своем теле. И это тело, старательно разыскивая в его мозгу пути воссоединения, напоминало о себе тупой, далекой болью. Тимур почувствовал эту боль везде, словно она была дана ему сейчас как средство возвращения из мира теней.
Резкая боль в правом бедре становилась все явственнее. Ее ощущение постепенно возвращало Тимура в бренный мир. Сделав усилие, Тимур приоткрыл веки. Глаза застилала кровавая поволока. Но все же в этом тумане он различил склонившуюся над ним Алджай. Ее руки, мягкие и легкие, касаясь чела Тимура, приносили ему облегчение, примиряя израненное тело с сознанием…
Прошло много дней, прежде чем к Тимуру вернулось ощущение жизни. Раны оказались очень серьезными, и долгое время он был прикован к постели. Алджай не отходила от него ни на шаг. Перебитые кисть, плечо и нога заживали медленно, обагряя беспрестанно сочившейся кровью застеленное ложе. Однако его сильный организм с каждым днем все дальше отодвигал смерть. Он был рад, что снова видит рядом с собой Алджай и что в ту роковую ночь, в том походе ее не было рядом. Зато теперь она с ним: она и их маленький сын Джехангир. Они могут наслаждаться весной и их любовью друг к другу.
Он совсем не помнил, как попал сюда и где его войско. Уже когда разум Тимура обрел остроту, Алджай рассказала ему, как обессилевшего, его случайно нашли возле чужого шатра нукеры. Они принесли его на руках сюда. От Алджай он узнал, что сеистанцев в ту ночь все же разбили. Хусейн собрал свое войско и отправился на север, оставив друга в горах на попечение жены.
Тимур недоумевал. Сколько же времени провел он в беспамятстве? Молодая трава вовсю зеленила землю, весна наливала силой каждый росток, а он, Тимур, в молодости своей был беспомощен и убог. Рука его заживала медленно, кроме того, она становилась все меньше, двигалась все неохотнее, пока совсем не повисла, словно жилы ее иссушивал ветер, словно принадлежала она не молодому барласу, а схороненной в песках мумии.
Кое-как Тимур старался ковылять вокруг шатра, но некогда сильная нога не слушалась его, подкашиваясь при каждом шаге. В какой-то момент им овладело отчаяние. Хотелось рвать руками воздух, грызть землю. В беспомощности своей Тимур был одинок. Он – воин, и без седла, без стремени, без тугой тетивы ему не жить!
