Войско Тимура стояло неподалеку от его шатра, в ожидании, когда предводитель снова сможет держать ногу в стремени. Но Тимур понимал, что навсегда утратил былую стать. Теперь и нога его стала ссыхаться, становясь ему неподвластной.
– Алджай, прикажи позвать ко мне пару нукеров, – окликнул он из шатра жену, играющую в тени виноградника с малолетним сыном.
Отец Тимура – барлас Тарагай – знал кузнечное дело и неплохо владел наковальней и молотом. Свое умение он передал сыну. Сейчас Тимур решил вспомнить эти навыки. Взяв в помощники двух воинов, Тимур твердо решил: чтобы иметь твердую опору, чтобы держаться в седле, он должен заковать непокорную ногу в железо.
Как и в ту роковую ночь, каждый удар молота отзывался болью, но не телесной, которую можно было вынести, а душевной болью, которая, раздирая на куски сердце, принуждала Тимура затаить злобу на все земное. Теперь каждый шаг отяжелевшей во сто крат ноги будил в Тимуре ярость. Но рядом были любимая жена и сын, оттого-то Тимур вынужден был гасить гнев глубоко в сердце.
Однако, оставаясь один на один с собой, он предавался горьким размышлениям о жестокости человеческого рода, о подлости и низменности чувств. «Я старался быть благородным и справедливым к союзникам, но познал предательство. Я стремился к честности, но встретился с изощренной хитростью, – в отчаянии сокрушался Тимур, – зачем мне все эти качества, если люди не способны оценить и ответить тем же, если в их сердцах лишь коварство и животное пресмыкание? В алчности своей, желая многого, они создают вокруг себя примитивный мир жестокости и насилия. Что ж, если они этого желают, они это получат!» Еще никогда озлобленность Тимура не разрасталась до таких размеров. Еще никогда не поселялась она в его сердце так глубоко и прочно, желая остаться там навсегда. Неречённое…
Как только зарубцевавшиеся раны позволили Тимуру передвигаться, закованный собственной рукой в железо, обреченный на вечную хромоту, он оседлал боевого коня. Теперь это был уже не тот Тимур. Прежний Тимур умер там, на сеистанской земле, в той роковой ночной битве с бывшими союзниками.
Теперь предводитель войска смотрел на мир жестоким взором. Во взгляде его прищуренных глаз не было ни жалости, ни благородства. Лишь жажда завоеваний двигала перерожденным Тимуром. Все та же притягательная сила вела за ним его воинов. Но не жажда мести, а необузданное хладнокровие и безжалостность читались теперь в его взгляде. Встречавшие его содрогались от устрашающего вида барласа. Непрестанный скрежет железа, ставшего частью его организма, холодил нутро. «Темир-Аксак», – все чаще слышалось у Тимура за спиной.
Темир-Аксак – железный хромец. Очень скоро под его пятой содрогнется мир, пронеся в веках нареченное людской молвой имя – Тамерлан. А пока Тимур всего лишь минбаши, командир тысячи всадников. Вместе с братом своей любимой жены Алджай, Хусейном, они хоть и составляют крупную силу в Мавераннахре, но используют ее в личных целях. Зерна жестокости, зароненные в его душу во время Сеистанской расправы, лишь только прорастают задатками становления нового Тимура.
Пока еще Тимур с Хусейном близки. И Тимур во многом полагается на Хусейна, внука хана Казгана. Это благодаря ему Тимур оставил службу у монгольского хана Тоглук-Тимура и стал самостоятельным правителем Кашка-Дарьинского вилайета. Пока все интересы и чаяния Тимура направлены на благо его Мавераннахра. И вместе с Хусейном объединяет Тимур силы свои против сына Тоглук-Хана – Ильяса-Ходжи.
Пока еще Тимур не так силен, чтобы лишь именем своим приводить в трепет многие народы, и его восходящая звезда отмечает проигранные им сражения, как уроки, необходимые для будущих завоеваний. Это лишь самое начало Великого шествия Тимура по миру, которое так или иначе коснется и Руси, и Великого Ханства кыпчаков, и богатого Хаджи-Тархана.
Прежняя жизнь в монастыре приучила Марпату пробуждаться с восходом солнца. Сколько лет уже он жил на земле кыпчаков, а привычка осталась. Однако здесь на чужбине это выручало его, поскольку лишь в спокойные рассветные часы он мог побыть наедине с собой. Вот и сегодня, пока его господин пребывал в сладкой утренней дреме, Марпата предавался неспешным размышлениям. Он вспоминал родной Тибет, учителя Чинробнобо, спокойную монастырскую жизнь и невольно сравнивал все это с тем, что имел сейчас. Настоящая жизнь Марпаты напоминала ему бурлящее варево страстей, клокочущее в горниле разгоревшегося булгака. И он оказался в общей массе этого варева по своей воле. Да, было о чем задуматься ему, осевшему в этих местах иноземцу…
