Михей смотрел вслед уходящей повозке. Впервые за много дней он вдыхал вольный воздух полной грудью. Однако шрам, оставленный на душе татарским пленом, сдавливал сердце, не давая парню радоваться освобождению. Напротив, в нем появилась озлобленность, которая с каждым его вздохом разгоралась все сильнее. Не зная истинной причины, Михей и в московском пожаре винил татар. Сейчас ему хотелось быстрее добраться до дома и найти своих. Он еще не осознавал, что вместо жилища его ждала груда обугленных головней. Все, что он узнал от Параскевы, породило в его душе бурю. Он не мог принять, что Параскева, всегда тихая и сердобольная, вдруг оказалась среди татар. Он ее почти ненавидел, но потом в сознание закрадывалась мысль, что чудом своего освобождения он обязан ей. Если бы не Параскева, гнить бы ему в скором времени во сырой земле. А сейчас он шел домой в надежде отыскать мать и родных.
Обжегшись о молоко, дуть приходится и на воду. Сейчас Михей опасался и прямого безлюдного пути, и растущих вдоль дороги вековых сосен, и обманчивой тишины, полных невидимой опасности. Но и к этой опасности Михей теперь относился иначе. Его ненависть к татарам порождала в нем безудержное желание мстить. В неволе душа его очерствела, а тело, казалось, стало равнодушным к боли. Его конечности и шея еще чувствовали давящие объятия деревянных колодок. Растертые запястья уже не кровоточили, но покрылись шершавой коркой запекшейся крови.
За раздумьями Михей не заметил, как дошел до милой его сердцу земли. Теперь, по знакомым деревьям и буеракам, он узнавал родимое предмосковье. Еще один поворот, и он дома. Хотя Михей и готовил себя к жуткой картине выгоревшей дотла Москвы, но то, что он увидел, заставило его содрогнуться. Там, где прежде стоял город, обнесенный, привычной глазу деревянной стеной, теперь лежала выжженная земля, над которой довлело огромное пепелище.
Михей повернул в сторону бывшего Загородья. Чем ближе он подходил к слободе, тем бешенее колотилось его сердце. Не замечая ничего вокруг, среди общей беды он искал руины своего дома.
– Михей, что ли? – услышал он позади себя. – Михей! – окликнул его кто-то. Михей обернулся на пожарище, которое он только что миновал. На него смотрел Петруха. – А мы считали тебя пропавшим. Думали – медведь задрал, – пробираясь навстречу Михею, радостно воскликнул его бывший сосед. – Михей, – Петруха радостно трепал его по плечу, – где ты был?
Только теперь Михей стал замечать, что на него со всех сторон устремлены десятки любопытных взглядов людей, разбиравших завалы своих погоревших жилищ.
– А мои где? – не выдержал Михей, бросив взор в сторону своего дома. – Уцелели?
– Все живы! А сейчас, должно быть, лес валят для новой избы. Ты-то где пропадал? – не унимался Петруха.
– У татар в полону, – бросил Михей и направился к родному пепелищу.
С тех пор, как Михей вернулся домой, его мать Евдокею словно подменили. Давно слободчане не видели ее такой. Ни кола ни двора, нищета по карманам скребет, а она светится улыбкой, щебечет, словно молодица. На сына наглядеться не может. Не отходит от него. А Михей вроде бы и домой вернулся, а все какой-то смурной ходит, словно что-то тревожит его. То и дело лоб морщит. В глазах кручина заметная. Не радостно парню, будто гнет какой на душу лег. И так с расспросами к нему мать, и эдак. Михей лишь приобнимет ее да отшутится, а то и просто отмахнется: некогда, мол, надо избу восстанавливать.
А по слободе и впрямь молотки стучат, перекликаясь друг с другом гулким эхом. С каждым новым днем все выше стены новых изб и теремов вновь отстраивающейся Москвы. Большую беду принес пожар. Хоть и расчистили погорельцы руины своих домов, хоть и заложили начатки новых жилищ, а все одно, сиротливо глядится Боровицкий холм, лишенный теремов, соборов и привычных глазу деревянных стен, которые некогда защищали москвитян от недругов.
А Михею недруги мерещились теперь за каждым кустом. Очень хорошо помнил он тот день, когда в лес пошел капканы проверять, да сам в капкан вражий попался. Привели его татары в свое стойбище. Хотели, чтобы в прислужниках у них ходил. А Михей сызмальства гордый. Перед своими голову никогда не гнул, а перед татарвой и подавно не стал. Много он за это претерпел и унижений, и побоев. Много шрамов приобрел в память о татарской неволе. За непокорство посадили его в колодки. Думал, что конец ему пришел. Уже часа своего ждал. Как вспомнит то время – смурной становится. Вроде вместе с братовьями избу ладит, а иной раз занесет молот над деревянным чопом, да так и застынет, задумавшись. Примечают это мужики. Да что говорить, когда и так все ясно. Лишь переглядываются. Торопятся мужики. До зимы надо отстроиться. Потому и стучат топоры с рассвета и до заката.
Петруха с Михеем прежде в товарищах ходили, и теперь иной раз вечера коротали вместе. Вот и сейчас после трудового дня натруженные спины их ныли. Хотелось тишины и покоя. От бабьей болтовни да суеты ушли они к оврагу. Развели костер и молча наблюдали, как его искры безнадежно гасли в темнеющем небе.
