Айгуль развела очаг. Как стосковалась она по сильному плечу суженого. Как много хотелось ей поведать Марпате. Еще больше охота было расспросить о том, что довелось ему испытать в долгом путешествии на Русь. Однако, не спрашивая ни о чем, она суетилась, помогая путникам, уставшим в пути, очистить себя от дорожной пыли. Наскоро приготовив еду, она поставила перед проголодавшимися путниками полные миски снеди, исподволь поглядывая на незнакомую женщину.
Старый Коддус, который за время отсутствия названного сына заметно подряхлел, кряхтя, поднялся со своего стариковского ложа и подсел рядом. В отличие от Айгуль он, не скрывая любопытства, откровенно разглядывал Параскеву.
Едва держась на ногах от усталости, Марпата коротко рассказал жене и Коддусу об их путешествии на Русь: о пожаре, который оставил их в чем мать родила, о татарах, снарядивших погорельцев в дорогу, и о том, как добирались они до Хаджи-Тархана. О Параскеве Марпата не обмолвился ни словом, только велел Айгуль приготовить женщине постель.
Лишь забрезжил рассвет, Марпата с Параскевой отправились во дворец. Солнце еще не встало из-за горизонта. Хаджи-Тархан пребывал в серой густой дымке утреннего тумана. В столь ранний час улицы его были пусты. Параскева семенила за Марпатой. Они миновали татарские юрты, потом прошли кварталом ремесленников и оказались на широкой улице. Здесь располагались дома городской знати. Несмотря на густой туман, Параскева разглядела величественные строения. Ее деревянная Москва в сравнении с этими каменными исполинами казалась невзрачной и беззащитной. Они подошли к массивному, богато украшенному каменной резьбой зданию. Минуя центральные ворота, Марпата постучался в небольшую дверь, которая находилась чуть поодаль, но, теряясь среди массивных колонн, была почти незаметна.
Им открыл привратник. Увидев Марпату, привратник склонился в поклоне. Они долго шли по каким-то коридорам и каменным залам. Параскева чувствовала себя маленькой и убогой среди фонтанов и ярких фресок под высокими сводами этого роскошного жилища.
Сердце женщины бешено колотилось. Каждый шаг давался ей с трудом. Она ждала и одновременно боялась встречи с сыном. Параскева помнила его лишь пятилетним ребенком. Таким он являлся ей во снах, после которых она не могла сдержать слез и подолгу плакала. Всякий раз, под гнетом раздумий, Параскева рисовала в уме родной образ, но так и не могла представить своего ребенка повзрослевшим. Вот и сейчас, ступая по гулкому пространству бесчисленных залов, она готовила себя к новому, неведомому ей облику сына. Подступивший к горлу комок мешал Параскеве дышать. Ноги сделались ватными и наотрез отказывались подчиняться. Те короткие мгновения, что отделяли ее от долгожданной встречи, показались Параскеве вечностью.
Они остановились перед богатым резным входом. Марпата постучал. Чей-то голос за дверью разрешил им войти. Параскеву пронзил жгучий взгляд темно-каштановых глаз. Пронзил в самое сердце, проникая в потаенные уголки души. Комок, сдавивший ей горло, поднялся еще выше, и просочился в уголки глаз каплями навернувшихся слез. На Параскеву смотрел молодой Мухаммад…
Здравым рассудком она понимала, что годы должны были состарить его тело, но душа металась между прежними воспоминаниями и тем, что видела она перед собой сейчас. Мысли путались, а сердце тянулось к нему. Параскева еле стояла на ногах от волнения. Но это был не Мухаммад! Это был их сын – ее и Мухаммада! Как же он был похож на отца! Наконец-то она нашла своего Харитона. Неречённое…
Харун ад-Дин сделал еле уловимый жест Марпате, и тот удалился из покоев, плотно закрыв за собой дверь. Как никто иной он понимал чувства своего господина, столько лет жившего в разлуке с матерью. И снова перед ним пронеслась вся его жизнь, с тех самых пор, как пятилетним ребенком мечтал он уйти из дома. Марпата вспомнил и годы, проведенные в монастыре, и ламу Чинробнобо. Как много учитель вложил в Марпату! Как много дал своему ученику! Оправдал ли он труды и доверие своего любимого наставника, не растратил ли те знания, ту духовную силу, что получил в обители. Харун ад-Дин сделал из него своего советника. Для любого другого человека, тем более для иноземца, это было удачным поворотом судьбы, вершиной благосклонности Фортуны. Марпата понимал это, но он осознавал и то, что полученные им в монастыре навыки неукротимо слабели в условиях дворцовой жизни. Давно утихла и молва о его диковинном даре лекаря, врачующего самые тяжелые болезни. Он стал собственностью эмира. Он осел в Хаджи-Тархане как простой обыватель. Это тяготило его. Однако Марпата ни разу не пожалел, что пришел сюда, в далекие от его родного горного Тибета места. Кроме того, он верил, что предначертанное ему еще впереди.
