– Мать с отцом женить меня хотят, – нарушил молчание Петруха, – говорят, пора собственным гнездом обзаводиться.
– Ну а ты что? – наблюдая за пляшущими языками пламени, поддержал разговор Михей.
– А я к этому делу еще не готовый, – вздохнул Петруха, – по мне, так рано еще бабу обузой на себя вешать.
– А как ослушаться родичей-то?
– Как? – вспылил вдруг Петруха. – Уйду, как есть уйду! Не удержат!
– Куда же ты уйдешь? – Михей поднял взор на приятеля. – Кругом лес.
– А вот в лес и уйду! – завелся Петруха. – А еще пуще, к новгородцам подамся, в вольницу! Примут! Буду с ними ходить, татар обдирать.
Михей задумался. Он и сам пошел бы татарам головы сечь да грабить за надругательства, которые довелось ему от них вытерпеть.
– А что, про вольницу ты серьезно? – переспросил он Петруху.
– Да уж куда серьезней, – бросил тот.
Слова Петрухи заставили Михея задуматься. С тех пор, как вернулся он из полона, злость его к татарам не утихала. Словно горячие угли, тлела она в душе Михея. И вот сейчас Петруха разворошил этот спящий костер страстей, заставив вновь разгореться лютую ненависть.
Если Петруха готов был бежать из дома от брачного хомута, то Михеем управляло чувство мести за свою поруганную душу. Он уже видел себя на вольничьих ушкуях, среди таких же, как он, русских мужиков, одержимых ненавистью к татарам. И в этом желании никто не мог его удержать. Придет время, и татары ответят ему сполна за все. Михей хотел в это верить.
Говорят, люди привыкают ко всему. Вот и Айгуль постепенно привыкла к своей замужней жизни, которая взвалила на ее хрупкие плечи разлуку с любимым и старого больного старика. Однако она покорно переносила все тяготы судьбы. Чтобы не давать тоске по Марпате завладеть душой, Айгуль ни на миг не оставляла себя без работы. Любое дело в ее руках спорилось, оттого и некогда мужская юрта задышала теперь женским теплом. Дядюшка Коддус все больше растворялся в ставшем ему уже привычном, домашнем уюте. Он с каждым днем заметно слабел, и поднимался с постели разве что по нужде. Хлопоты Айгуль по хозяйству все же не могли заглушить в ней голоса сердца, что то и дело уводил ее к той далекой неведомой стороне, где был сейчас ее суженый. Неизвестность тяготила Айгуль. Ей снились тревожные сны. Она старалась не пускать их глубоко в душу, но душа словно чувствовала неладное. К тому же под ее сердцем билось еще одно, готовящееся к земной жизни сердце. Айгуль переполняли удивительные чувства. Ей хотелось быть рядом с Марпатой.
Харун ад-Дин тоже беспокоился о своем подданном. До наступления холодов Марпата должен был вернуться в Хаджи-Тархан. Но осень уже ступила на кыпчакскую землю, изредка поливая ее холодными дождями, а от тибетца все не было вестей.
Отсутствие Марпаты навевало на эмира непроходящую скуку, подчас повергая его в уныние. Харун ад-Дин проводил большую часть времени в одиноких раздумьях о бесконечных распрях между ханами, о собственном положении. Нескончаемые усобицы сменяли на троне правителя за правителем. Мамай начал войну с ханом Азизом за Cарай ал-Джедид. В ожидании Марпаты Харун ад-Дин то размышлял о положении дел в Улуг Улусе, то мыслями уносился на Русь, стараясь представить в сознании образ матери. Неизвестность беспокоила его. Он не знал, что с его подданным, почему так долго от него нет никаких вестей. И нашел ли Марпата Параскеву? Эмир вспоминал руки матери, как она гладила его по вихрастой голове, и ее ласковую улыбку. Он помнил, как они ходили с ней в лес по ягоды, и ее тихую колыбельную перед сном…
Кыпчакская степь расстелилась перед путниками бескрайним холстом, на котором незримый художник набросал портрет ранней южной осени. Чуть тронутая ночными холодами полынь, высохшая от знойного летнего солнца верблюжья колючка, приземистые деревья у встречающихся на пути речушек. Все это порождало в Параскеве неоднозначные чувства. Однообразие пейзажа тяготило ее. Она уже тосковала по исполинским соснам и елям оставленных ею московских лесов. С другой стороны, она была очарована красотой кыпчакских закатов, когда большое пурпурное солнце медленно уплывало за идеально ровный окоем. Здесь ничего не мешало взгляду созерцать таинство воссоединения вечно разделенных земли и неба.
С приближением осени дни стали заметно короче, а ночи прохладнее. Не имея теплой одежды, Параскева зябко ежилась, трясясь в дорожной повозке. Уже почти стемнело. Устали и люди, и лошади. Но останавливаться на ночлег не было никакого резона. Вдалеке еле различимо виднелись стены Хаджи-Тархана. Долгое утомительное путешествие близилось к концу.
Управившись с домашними делами, накормив дядюшку Коддуса, Айгуль почти уже отошла ко сну. В рассеявшееся сознание вплывал образ Марпаты. Айгуль представляла, как она скажет ему об их будущем ребенке, как вместе они будут ждать его появления на свет.
Скрип деревянных колес остановившейся около жилища арбы заставил Айгуль встрепенуться. Не раздумывая, женщина бросилась к выходу. Сердце подсказывало: «Это Марпата…»
