На середину шатра вышел глашатай и оповестил собравшихся об открытии курултая. Гомон, заполонивший пространство шатра, постепенно стал стихать. Совет знатнейших избирал Великого Хана.
Хотя ни у кого из присутствующих на совете не возникало и доли сомнения в предводительских достоинствах Тимура, все же мнения разделились, и далеко не все доводы были в его пользу. Собравшиеся выдвигали перед советом самые невероятные предложения. Первыми выступили против Тимура бадахшанские ханы:
– Не лучше ли разделить между собой земли и править самостоятельно?!
Абсурдность этих высказываний тут же опровергалась более здравомыслящими участниками курултая:
– Разделиться и отгородиться от соплеменников легко, но в одиночестве все мы станем легкой наживой!
Однако самыми серьезными противниками утверждения Тимура на престоле стали ханы родов Джалаира и Сельдуза, и в их руках были самые веские аргументы:
– Тимур не Чингисид! Он не имеет права носить титул хана! Это противоречит обычаю. Сто сорок лет со дня смерти Чингисхана и до сей поры никто не осмеливался преступить законы тюра. Вождем должен быть только потомок Чингисхана, а Тимур пусть будет его заместителем!
В одночасье курултай загудел роем растревоженных ос. Каждый видел свое мнение единственно верным и считал необходимым озвучить его перед собравшимися.
Тимур был невозмутим. Казалось, он оставался совершенно безразличен к тому, быть ему правителем Мавераннахра или уйти в тень какого-нибудь мелкого князька только потому, что в жилах того текла кровь Чингисида. Тяжелый взгляд его сухих черных глаз оставался неподвижным. Напротив него в белоснежном облачении, в огромном тюрбане на голове, сидел шейх Заинуддин. Их взгляды встретились. Духовник Тимура видел, как накалялась атмосфера, как склонялись мнения не в пользу Тимура. Пожалуй, даже он не знал, что сидящий словно изваяние Тимур в момент жаркого накала страстей молил Всевышнего о помощи. Но только Заинуддин мог разглядеть в глазах своего подопечного едва уловимую просьбу о защите. В знак того, что слышит Тимура, он прикрыл веки. Заинуддин что-то шепнул на ухо сидящего рядом с ним священнослужителя. То был известный в Мавераннахре проповедник. Его так и прозвали – Отец Благословений. Тимур не сводил с них глаз. Выдержав нужную паузу, проповедник встал и заговорил именно в тот момент, когда на чашу весов вновь была возложена приверженность правящего хана к роду Чингисхана:
– Закон Мухаммеда не допустит, чтобы люди Пророка прислуживали неверным! Да, Чингисхан мечом завоевывал мусульманские народы! Сто сорок лет почитались его законы. Но пришло другое время. Меч Тимура не менее сильный, и заслуги его ничуть не меньше. Так почему же Тимур не может править так, как правил Чингисхан?! Я, потомок Мухаммеда, вижу в Тимуре достойного правителя Мавераннахра!
Проповедник говорил и говорил. Постепенно речь его, разлившись по всем закуткам огромного шатра, заставила умолкнуть разволновавшуюся толпу. Курултай, совсем недавно бурливший эмоциями, в смятении старался осмыслить суть сказанного. Никогда прежде законы Великого Чингисхана не нарушались так дерзко, но Повелитель Вселенной почти полтора столетия назад покинул свое место под солнцем. А если и правда, Тимур достоин, чтобы ради него нарушились законы предков?
Курултай должен был что-то решить. Теперь все, кто был заинтересован в исходе собрания – духовенство, знать, военачальники, обособились и совещались между собой. Как выяснилось позже, почти каждый из собравшихся был готов преступить древний закон. Каждый имел на Тимура свои виды. Одни считали, что только Тимур может покончить с беспорядками на тюркской земле. Служители культа были уверены – только он может дать отпор северным монголам, пылающим ярой ненавистью к исламу, только он может защитить соплеменников от их бесконечных набегов. Однако решающее слово осталось за воинами – они никого, кроме Тимура, не хотели видеть своим предводителем.
Ночью Тимур спал плохо. Он был почти уверен в исходе курултая, но все же сердце его точил червь сомнения. Несмотря на то, что Заинуддин заверил своего подопечного, что сторонников у него значительно больше, чем противников, Тимур все равно испытывал неодолимое чувство неуверенности в завтрашнем дне.
Первым, кто разбудил Тимура ранним утром, был все тот же Заинуддин. После беспокойной ночи Тимур не чувствовал себя отдохнувшим, но, судя по тому, как светился взгляд духовника, Тимур понял – все его опасения были пустыми.
Тимур выглянул за войлок юрты. Утреннее солнце едва взошло над землей, порождая длинные тени от всего, что встречалось на пути его вездесущих лучей.
