Тимур окинул взором рассветную степь. Прямо перед входом в его юрту на коленях стояли люди. Вся многочисленная знать – шейхи, эмиры, султаны пришли к его жилищу выказать свою признательность избранному ими повелителю. Как только Тимур ступил за пределы юрты, присутствующие, не вставая с колен, поклонились ему. Тимура взяли под руки и препроводили к черному ханскому трону, который поставили здесь же перед юртой на расстеленном полотне кипенно-белого войлока. Заинуддин все время был рядом. Сейчас он держал Коран.
– Правоверные, – воззвал к собравшимся духовный отец, – в моих руках Святое Писание. Поклянитесь же на Священной книге, что никого, кроме Тимура, не признаете верховным Ханом.
Заинуддин стал обходить собравшихся. Каждый из тех, кто пришел к Тимуру засвидетельствовать свою признательность и покорность, возложил на Коран руку. Отныне Тимур становился повелителем Мавераннахра, а это значило, что все, кто в это утро клялся ему в верности, признавали свою второстепенность перед ним и полную зависимость.
Тимур ждал этого мгновения долгие годы. И вот сейчас его мечта воплотилась в реальность. Но кроме неограниченной власти повелителя, он приобрел и обязательства перед теми, кто отдал ему свое сердце.
– Волей Аллаха Всемилостивого, ты, Тимур, должен оправдать доверие избравших тебя, – Заинуддин стоял напротив восседавшего на троне Тимура, – ты обязан завоевывать новые земли и усилить свою власть, а через тебя усилится и власть ислама.
Слова духовного наставника казались Тимуру воплощением гласа самого Аллаха, ведь если он не справится с этими обязанностями, те, кто сегодня стоял за него, имели полное право вновь собрать курултай и избрать более достойного хана. Это Тимур понимал. Но хотя высокий полет черного орла и вознес его до эмира, по крови он все равно оставался барласом, а барлас – воин. Воевать Тимур умел. Умел и завоевывать. Именно это и было уделом его будущего.
Загородье мало-помалу возрождалось после недавнего пожара. Новые, еще пахнущие смолистой сосной срубы были почти отстроены. Тут и там стучали топоры. Кто-то уже крыл крышу, кто-то конопатил стены. Пережитая слободчанами недавняя беда постепенно растворилась в радости предвкушаемого новоселья.
Михей с отцом трудились вместе. До седьмого пота рубили лес, подгоняли под стены бревна, тесали полы. Пока отец ромодил крыльцо, Михей взялся мастерить нехитрую мебель. Стол, лавки, полати, матушке полки для чугунков и ковшей – в хозяйстве все сгодится.
Постепенно новая изба приобретала вид жилища. Евдокея радовалась нескрываемой бабьей радостью: то похваливала сына, глядя на новую лавку, то подходила к мужу, да и нет-нет, вставив советное словцо, любовалась, как тот ладил перильца у крыльца.
– Да уймись, ты, наконец, – не выдерживал Поликарп ее трескотни, – принеси лучше воды напиться.
Михей материнские умиления переносил молча. На ее советы лишь кивал головой. Но мысли были его далеки от дома. Давно уж решили они с Петрухой: помогут родичам отстроиться и подадутся к новгородцам в вольницу, тем более что родители Петрухи уже подыскали сыну невесту и думали сыграть свадьбу вместе с новосельем. Петрухе девица вроде и приглянулась, но до свадьбы дело доводить он ни в какую не хотел – свобода дороже.
…Решили не прощаться, уйти из слободы с первыми петухами. Чтобы никто из родни не заподозрил об уходе, Михей встал задолго до рассвета. Шел до двери – боялся, чтобы никакой шорох не разбудил домочадцев. Однако мать, чуткая во сне, все равно подняла голову:
– Ты куда, в ночи-то?…
– По нужде. Спи…
Ежась от холода, Михей вышел за ворота и спустился к оврагу. Там его уже ждал Петруха.
– Никто не заметил? – спросил Петруха приятеля.
– Матушка… Я сказал, надобно по нужде.
– Плохо. Надо торопиться. – Петруха закутался в зипун.
Утра в московских лесах зябкие, росные. До рассвета средь вековых сосен и елей хоть глаз коли. Пока солнце над окоемом не взойдет, тьма непроглядная. Зверья в лесах много разного. Идти нужно с оглядкой. То валежник под ногой хрустнет, то ветка глаза застит. Идут все больше наугад. От росы одежда промокла, хоть выжимай, оттого и холод пробирает до костей. Наконец сквозь густую чащобную непроглядь стало просачиваться густое молоко рассвета.
Как долго шли Петруха с Михеем, они и сами не знали. От долгой ходьбы ныли ноги.
– Жрать охота, – бросил Петруха.
– Ты взял с собой что-нибудь? – спросил его Михей.
– Краюху хлеба, еще с вечера схоронил за пазухой…
– И я в поленнице припрятал ломоть.
– Может, перекусим?
Утро вовсю завоевывало землю. Кое-где солнечные лучи своим, по-осеннему холодным светом освещали лесную траву. Михей с Петрухой устроились на поваленной березе. Старое высохшее дерево было вывернуто с корнем. Почему упала старая береза, – невдомек. То ли корни не осилили тяжелое дерево, то ли земля под березой была слишком рыхлой…
