– Патьма, – так звал Параскеву Коддус, – просьба у меня к тебе есть. Слаб я уже. Не ровен час отойду во власть Аллаха. Хочу могилам родных детей да жены поклониться, посмотреть, все ли там в порядке. Не покосились ли надгробия? Тянет меня туда. А ноги болят. Ходить совсем отказываются. Боюсь, один не дойду. Может, составишь мне компанию?
– Конечно, Коддус, – не колеблясь, согласилась Параскева, – и сама посмотрю на могилы твоих близких.
…На следующий день Параскева пришла к Коддусу ни свет ни заря. До кладбищенских бугров путь не близкий, а стариковские ноги пока еще добредут до них – солнце уже высоко будет. Да и обратно возвращаться… Глядишь, только к вечеру управятся ходоки. Параскева еще ничего, а тихоходу Коддусу с его больными ногами подобные походы ой как тяжелы.
С трудом преодолела пожилая пара городские кварталы. Длинной чередой плотно прижавшихся друг к другу строений протянулся Хаджи-Тархан вдоль Итили. Обитатели его узких улиц, встречавшиеся Параскеве и Коддусу на пути, спешили каждый по своим делам. В утреннюю пору почти все они направлялись на городские базары, ибо в ранние часы эти оживленные места торговли особенно изобиловали товарами. Здесь можно было увидеть все, чего желала душа: от мелкой глиняной утвари до рабов. Работорговля в Хаджи-Тархане считалась одним из самых доходных промыслов. Сюда свозили невольников со всего света, на любой взыскательный запрос и кошелек. Отсюда же и развозили богатые толстосумы этот живой товар многочисленными путями в разные уголки земли. Параскева не любила заглядывать на базарную площадь, где торговали людьми. Она и сама не могла объяснить, почему ей так было неприятно это место. Но путь их с Коддусом неминуемо лежал через городской рынок, и обойти площадь можно было лишь узким проходом торговых рядов вдоль базарной стены. Ничего не сказав Коддусу, Параскева свернула в проход, увлекая за собой старика. Теперь Коддусу пришлось испытать неприятные мгновения. Они шли мимо той самой стены, у которой он, нищий старик, просил милостыню у прохожих. А вот и то самое место. И рад бы Коддус миновать его как можно быстрее, да больные ноги передвигаются с трудом, усиливая его душевные волнения. Параскева, кажется, ничего не замечает. И это радует старика. Не стоит сейчас ворошить былое. А место у стены уже занято другим нищим. В рваных лохмотьях прислонился еще не старый человек к холодной кирпичной кладке и хмуро смотрит на мир. Заметив Коддуса с Параскевой, человек в надежде протянул перед ними просящую милостыни руку.
– Подай, ради Аллаха, мил-человек, – молит нищий, заглядывая в глаза старику.
У Коддуса на глаза навернулись слезы. В его памяти вновь всплыли воспоминания недавнего прошлого. Он достал мошну и положил в шершавую ладонь нищего серебряный дирхем. Щедрое подношение обрадовало просящего. Зажав монету в руке, заглядывая в глаза Коддусу, он заискивающе благодарил старика. Изведавший, почем фунт лиха, Коддус разглядел за подобострастной улыбкой убогого страдания мученика, подобные тем, что совсем недавно испытывал сам. Чтобы как можно быстрее миновать это место, Коддус ускорил шаг. Но его стариковские ноги никак не хотели избавлять своего хозяина от тяжелого созерцания его прошлой жизни. К тому же им с Параскевой было никак не миновать и его старой заброшенной землянки на краю города. Это стало еще одним душевным испытанием для старика, который понемногу забывал горечь лишений. Чем ближе подходили они с Параскевой к землянке, тем тягостнее становилось на душе у Коддуса, но тем сильнее старика манило заглянуть внутрь его заброшенного жилища. Еще издали Коддус заметил, как время запорошило ветрами вход в его прежнее обиталище. Грустно было ему сознавать, что его убогий дом, как и он сам в былые годы, коротает старость в одиночестве. Сердце защемило. Они подошли ближе.
– Здесь я раньше жил, – указал на землянку Коддус.
Параскева удивленно посмотрела на старика. Она ничего не знала о его прежней жизни.
– Давай остановимся ненадолго и заглянем внутрь. – В глазах Коддуса сквозила просьба.
Сырость и тьма подстерегали их внизу. Узкое пространство землянки встретило вошедших равнодушным безмолвием. Пустота и холод господствовали тут. Глаза постепенно привыкли к темноте. Параскева разглядела заброшенную лежанку, потухший очаг в глубине этого крохотного пространства. Коддус глубоко и тяжело вздохнул.
– Мой старый дом так и не обрел новых жильцов, – с грустью промолвил он. И трудно было понять: сожалеет ли старик, что оставил свою хибару одинокой сиротой, или тоскует о далеких счастливых днях, когда вместе с ним были его домочадцы.
