До кладбищенского бугра оставалось совсем ничего: спуститься к ерику и перебраться на другой берег – в мир мертвых. Лодочный перевоз служил людям переправой до тех пор, пока ерик не покрывала корка льда. Лодочник жил здесь же, рядом. За день желающих навестить усопших родственников и знакомых набиралось немного, но, несмотря на это, какая-никакая деньга у лодочника все же водилась. Где не сам, там сын-подросток помогал отцу в незатейливом приработке. Ерик неширокий. Пару раз махнет веслами лодочник – лодка носом уже в другой берег и уперлась.
Покосившаяся хижина приютилась почти у самого берега. Одинокой сиротой стояла она здесь не один год, подвластная и палящему солнцу, и суховеям, и зимней стуже. Возле хижины раскинулся небольшой огород из редкого кряжистого частокола. За частоколом – бедное подворье: пара ветхих амбаров, нужник и кое-какие посадки.
Параскева с Коддусом постучались в рассохшуюся щелястую дверь. Открыла им женщина средних лет. Волосы ее выбились из-под платка, а руки были испачканы в муке.
– Нам бы перебраться на кладбищенский бугор, – поведал женщине свои намерения Коддус.
Женщина растерялась:
– Вот ведь незадача. Муж повел на базар овцу продавать, и сына с собой взял. А я вот по хозяйству. Ушли еще утром. Вот-вот должны вернуться. – Женщина посмотрела на Коддуса. Его старческое тело, отвыкшее от столь дальних пеших походов, просило отдыха. – Да вы пройдите в дом, – сжалилась над Коддусом женщина.
Хозяйка усадила Коддуса и Параскеву на грубо сколоченный топчан, а сама занялась оставленной на столе стряпней.
– Издалека идете? – не прекращая работы, поинтересовалась у нежданных гостей женщина.
– Мы живем в самом центре города, – проскрипел Коддус.
Параскева еще не очень хорошо владела языком и старалась не вступать в разговоры с местными жителями. Однако понимала их речь она уже неплохо.
– Что говорят в городе о предстоящей осаде? – Женщина продолжала разминать руками пласт теста.
Ничего не понимая, Коддус и Параскева вскинули на хозяйку недоуменные взгляды.
– Какая осада? – удивленно переспросил женщину Коддус.
– Как, вы ничего не знаете? Урус-хан идет на Хаджи-Тархан!
Коддус и Параскева переглянулись. Женщина заметила их неподдельное удивление.
– Об этом весь город говорит. Черкес-бек захватил Сарай, и теперь Урус-хан идет на нас. Уж не знаю, чего и ждать от всего этого…
Дверь распахнулась, и в небольшое помещение бедняцкой хижины вошел мужчина.
– Людей надо перевезти, – обратилась к мужу женщина, – давно тебя дожидаются…
Легкая лодчонка, подвластная сильным рукам гребца, скользила по водной глади, отделявшей друг от друга два мира. Каждый взмах весла удалял путников от мира живых, приближая их к владениям мертвых. Здесь царили покой и умиротворение. Лишь ветер трепал прибрежные камыши, завывая над замшелыми могильными надгробиями.
Параскева и Коддус ступили на кладбищенскую землю. Неразговорчивый лодочник, молчавший всю переправу, вдруг спросил путников:
– Вас подождать?
– Подожди уж, хозяин, окажи честь, – обрадовался Коддус, – мы люди старые, не докричимся.
На бугор поднимались молча. Коддус то и дело останавливался, чтобы перевести дух. Он тяжело дышал, и каждый шаг давался ему с трудом. Параскева тоже не нарушала молчания. Она беспокоилась о Харитоне. Еще и еще раз в ее сознании всплывали слова лодочницы. А если и вправду Урус-хан движется на Хаджи-Тархан? Что будет тогда с ними? Что будет тогда с ее Харитоном, ведь он так близок с Черкес-беком, а значит, встречи с хорезмийским ханом ему не избежать.
С тех пор как Параскева перебралась к сыну в татары, ее душа не успокоилась, а напротив, стала болеть за него еще сильнее. Во многое Харун ад-Дин не посвящал Параскеву, но материнское сердце чувствовало малейшие трудности сына. Чувствовало и сейчас. Пробираясь сквозь густо заселенные кладбищенские захоронения, Параскева старалась не пускать глубоко в сознание нехорошее предчувствие, но чем настойчивее она отгоняла от себя навязчивые мысли, тем беспокойнее становилось на душе.
За тот срок, что Параскева жила в Хаджи-Тархане, она впервые оказалась на городском кладбище. Как и весь ландшафт татарской земли, местное кладбище сильно отличалось от привычных Параскеве русских погостов, которые утопали в зелени раскидистых деревьев. Там, на Руси, почти над каждой могилой грустно спускали ветви к земле стройные березы. Могильные холмы были покрыты зеленым ковром шелковой сочной травы. Здесь, в татарах, лишь суховей гонял по кладбищенскому бугру клубы колкой суглинистой пыли. Его протяжное завывание отзывалось в душах пришедших сюда людей неизбывной тоской об ушедших близких.
– Вот и дошли, – нарушил молчание Коддус. Он тяжело вздохнул и коснулся заскорузлой рукой каменного надгробия. – Здесь я похоронил всю свою семью.
Параскева посмотрела на старика. Она привыкла к его потухшему, безразличному взгляду, но сейчас этот взгляд заметно ожил. Коддус словно удалился в другой мир, а Параскева наблюдала за ним сквозь прозрачную преграду.
