– Да, но теперь шансов на успех у нас гораздо меньше, – пессимистично вздохнул Черкес-бек. – Урус-хан – сильный полководец. Если он решил сам предводительствовать своим войскам, то, уж поверь, он не отступится от своих намерений. – Черкес-бек затянулся снова. – Прикажи отвести часть войск из обоих Сараев сюда. Одной Хаджи-Тарханской ратью нам не одолеть хорезмийцев, – обратился хан Черкес к Харун ад-Дину.
Их беседу прервал настойчивый стук в дверь. Покой своего господина осмелился нарушить дворецкий.
– Из Сарая ал-Джедида прибыл гонец.
– Проси, – нервно бросил Черкес. Судя по тому, что нарочник прибыл буквально вслед за ним, ждать хороших вестей хану не приходилось.
Предчувствие его не обмануло. В срочном донесении оставленный Черкесом в Сарае ал-Джедиде эмир сообщал правителю, что хан Алибек ночью захватил город и занял ханский престол. Эмир также сообщал, что изгнать Алибека из города нет никакой возможности, поскольку в неравном бою пало много сарайских ратников, а те, кто уцелел, – спасались бегством.
В сердцах Черкес-бек швырнул прочитанный свиток на пол. Его положение усугублялось. Сейчас он не мог покинуть Хаджи-Тархан ради того, чтобы выдворить из Сарая Алибека. Но пенять ему было не на кого. Хаджи-Черкес сам сделал такой выбор, наперед зная об исходе своего поступка. Хан Алибек долго стоял около города, ожидая лишь удачной минуты, чтобы войти в Сарай. И вот час пробил. Алибек все хорошо рассчитал и был уверен в прочности добытого им престола. Положение Черкес-бека, напротив, было незавидным.
Утренний туман застилал густой молочной непроглядью крутые, щедро поросшие ивняком речные берега. Держать кормило [29] в столь ранний час по уставному распорядку выпало Михею. Зябко ежась, он кутался в долгополый ергак [30], добытый им во время привала в одном из татарских селений. С тех пор, как они с Петрухой пришли в новгородскую вольницу, миновал не один год, но до сих пор Михей помнил тот самый первый день, когда привели их, совсем еще недорослей, к батьке Прокопу – главному над всеми вольничьими людьми. Принял тогда Прокоп их в свою дружину, хоть с недоверием, а принял. Помнит Михей, как долго расспрашивал его Прокоп про полон басурманский, про то, как в колодках сидел, как терпел унижения да лихо. А потом все приглядывался. Много дней прошло, прежде чем признали их дружинники за своих, а в походах за равных. Помнит Михей те первые свои походы на новгородчину, на Торжок по нешироким, немноговодным рекам верховьев Волги. Славно тогда разгулялась вольница. Много товаров пограбили вольничьи люди у тверских и торжковских купцов. Но только грабили. Помнил Михей наказ Прокопа: русичей только грабить, а у басурман ни голов не жалеть, ни городов. Помнит Михей, как ходили они на ушкуях Камою, как дважды спускались вниз по Волге – грабили Ярославль. Потом разор пустили на Вятку. Помнит, как взяли и хотели сжечь Булгар, да басурмане откупились, заплатив новгородцам триста рублей.
С тех пор много чего было, всего не упомнить. Сколько городов разграбил Михей вместе с новгородцами, сколько голов басурманских положил. На награбленное смотрел, как на законную добычу, пролитую татарскую кровь почитал за справедливую месть. Заматерел Михей. Его скулы и подбородок покрыла густая борода. Непослушные прежде русоволосые вихры спутанными прядями падали на лоб, чуть прикрывая тяжелый проницательный взгляд серых глаз.
Всматриваясь в редеющее молоко утреннего тумана, умело управляя потесью, Михей вел насад [31] вниз по Волге. В этих местах волжские воды куда серьезнее, а берега шире, нежели у селигерских озер. Здесь стрежень нужно знать, как свои пять пальцев. Но Михей и в этом деле сноровку возымел. Где мель, где глубина, чувствовал по воде. Коли гладь серебрится мелкой рябью, течение спокойно – не след соваться – мелководье, а коли суводит, кипит река темными водами, знать, ямина там, и действовать надобно с умом. У Волги норов суровый, как и у вольницы новгородской.
Полуторатысячным войском, на семидесяти насадах во главе с Прокопием шли ушкуйники вниз по Волге к Костроме. Сколько береговых верст отмерили они в своих походах от города к городу. Поразгульничав в одном месте, грузили на ушкуи награбленное, делили, прятали по карманам да рундукам [32], а потом, поддаваясь монотонному речному течению, предавались унынию и скуке. Однако не все помыслы новгородской вольницы были устремлены к насилию и грабежам. Во многих городах вели они торг, а покоренные земли присоединяли к своим – исконным.
Туман рассеивался. Теперь Михей мог обозреть весь волжский простор вплоть до самого окоема. Михей знал, там, за окоемом, Волга делала поворот, а оттуда до Костромы не более десяти верст.
Чья-то увесистая рука с бесцеремонной силой опустилась Михею на плечо. Кормщик [33] обернулся. Сзади него потягивался заспанный Петруха. С тех пор, как покинули они с Михеем Загородье и подались в новгородскую вольницу, Петруха тоже сильно изменился: загрубел, раздался – косая сажень в плечах. Среди сотоварищей славился силой немереной.
