Прокоп потирал руки. Его люди, введя в заблуждение костромичей, вели их прямо в свое логово. Прокоп выжидал. Расстояние сокращалось медленно. Бранники [35] бились не на живот, а на смерть. Костромичи отстаивали городские стены, ушкуйники, засидевшиеся на своих насадах, тешились молодецкой силой.
Михей, стоявший чуть поодаль Прокопа, представлял, как жарко было сейчас на ратном поле, как оседали ратники под увесистыми ударами палиц. Он и сам не прочь был померяться на кулачьях удалью с костромичами, но, как и все засевшие в осиннике, ждал распоряжений, то и дело, косясь на Прокопа. Вольничий Голова молчал, тем самым создавая напряжение среди ушкуйников. За сражением, которое шло совсем рядом, оставшиеся дружинники наблюдали затаив дыхание. Сейчас ни единый человеческий голос не волновал воздух чащобника. Лишь птицы переговаривались меж собой неугомонным щебетом да ветер колыхал кроны деревьев и высокорослые травы. Люди же вслушивались в звуки идущего совсем рядом сражения.
– Вперед! – неожиданно скомандовал Прокоп, нарушая тишину осинника, и тут же сотни ног, топча траву, под хруст валежника, начали пробираться к границе чащобника.
Жаркое, очень жаркое выдалось сражение. Сначала пустили в ход стрелы. Подошли новгородцы поближе – и кулаки, и палицы, и мечи пошли в ход. Михей до забвения души бьется с костромичами. Налево и направо удары раздает. Жарко…
Совсем не ожидали костромичи такого поворота битвы. Хоть и много их в сражении с новгородцами, а видать, не так сильны ряды оказались: то ли недооценил Плещеев ушкуйников, то ли и впрямь вольничья засада застала костромичей врасплох. Наголову разбили новгородцы плещеевскую рать. Хоть и потеряли они несколько десятков живых душ, но значительно больше оставили на поле брани костромичей. Дорога в город была свободна.
Кострома встретила непрошеных гостей настороженно. Пустынная тишина, опустившаяся на город, отяжеляла слух. Ни единой живой души, лишь ветер гуляет по обезлюдившим улицам, царапаясь в наглухо затворенные ставни домов. Но не замечает Прокоп подспудного страха костромичей перед его устрашающим шагом, с вероломством завоевателя идет со своими людьми вперед. Смотрят на предводителя ушкуйники, ждут дозволения в полную меру насладиться правом победителей.
Остановился Прокоп, осмотрелся хищным взором по сторонам. В тишине каждый звук, каждый шорох отчетливее во стократ. Показалось Прокопу, будто щеколда звякнула, словно дверь скрипнула. Устремил проницательный взор в ту сторону. Небрежно кивнул головой в сторону чьего-то жилища. Ушкуйники только и ждали этого немого. Словно с цепи сорвались, с гомоном и тяжелым шумом рассыпались по закоулкам костромских улиц.
Михей с Петрухой держались друг друга. Вместе облюбовали добротный сруб и тяжелую тесовую дверь. Оба они испытывали сейчас то сладостное чувство непередаваемого восторга, которое, в предвкушении ожидаемой поживы, будоражит жилы каждого грабельщика [36].
И раз… и два… Удар… еще… Тяжелая дверь не поддается натужному напору Михея и Петрухи. И раз… и два… Крепко противостоит изнутри прочный железный засов богатырским плечам ушкуйников. А за дверью тишина, словно и нет никого. И раз… и два… и еще… Дверь хрустнула и едва поддалась натиску, придавая грабельщикам сил и азарта. И еще… и еще… Два молодецких плеча с налета высадили дверь. Изнутри послышался звон падающего засова. Дверь с грохотом упала на пол, а Михей с Петрухой ввалились внутрь сруба.
Внутри горницы под образами Спасителя и Богородицы на грубо сколоченной лавке сидели, тесно прижавшись друг к другу, щуплая старуха и молодая девица. Их полные ужаса глаза беспомощно смотрели на ворвавшихся. Ушкуйники встали, как вкопанные. Жажда потешиться на костромской земле бурлила в них через край, но, видя перед собой лишь старческую немощь и девичью беспомощность, оба остановились в нерешительности.
– Возьмите все, – проскрипела старуха, – только девку не трогайте.
При этих ее словах девица молча, не отрывая взгляда от непрошеных гостей, еще теснее прижалась к старухе. Ее испуганный взор, полный ненависти и укора, молил ушкуйников не приближаться. От этого взора у Петрухи что-то дрогнуло в груди. Он смотрел на женщин и понимал, что ничего не сможет им сделать, слишком уж укоризненны и притягательны были для него глаза незнакомой девицы. Нет, его влекло к ней не то неотвратимое животное чувство, в порыве всепобеждающего инстинкта желание обладать лишь ее невинной девичьей плотью. Петруха вдруг ощутил что-то другое, чего никогда до сего мгновения не ощущал. Его жертва манила его как-то по-иному, и он не мог понять как.
Михей рванулся было к сидящим под образами, но Петруха отстранил его рукой.
– Ты чего это? – не понял сотоварищ.
– Ничего, идем отсюда, – скомандовал Петруха и, не отводя взгляда от глаз девицы, буквально выволок ничего не понимающего Михея из горницы.
