– Где идем? – зевая, выдавил из себя Петруха.
– К костромскому повороту подходим, – коротко бросил Михей.
– Ого, – оживился Петруха, – Прокоп обещал устроить здесь знатную тешбу.
Там, где река делала поворот, русло ее расширялось, и взору путников открывался живописный вид на речную равнину. Отлогие берега, густо поросшие осокой, утопали в зелени прибрежных ракит. Их чащобные заросли готовы были принять всякого, кто желал укрыться от нежелательных посторонних взоров. Прокопий давно заприметил это место, и при необходимости всякий раз делал здесь привал. Поэтому, как только завернули за поворот, ушкуйники заметно оживились. Действительно, через некоторое время до каждого из семидесяти ушкуев и насадов с быстротой летящей птицы донесся приказ – чалиться в прибрежной роще.
Разбили лагерь. Вскоре воздух наполнился запахом кострищ и походной похлебки. В ожидании сытного обеда ушкуйники сидели небольшими группами на зеленой, еще влажной от росы траве. Все были в предвкушении скорой осады. Не впервой озоровали новгородцы на костромских землях. Знали здесь каждый куст и каждый закут. Совались сюда, как к свояку за пазуху: поозорничать, кулачищи почесать, товар кое-какой раздобыть-сбыть.
Михей с Петрухой отделились от сотоварищей и сели на небольшом береговом уступе около самой воды. Отлогое прибрежье реки песчаной гладью убегало под воду, которая, волнуясь на мелководье, ребрила его поверхность, прибивая к берегу стайки мальков– сеголеток. Петруха любил наблюдать за незатейливой игрой мелких рыбешек. Сейчас он отщипывал от ломтя хлеба крохи и бросал в воду, наблюдая за тем, как проворно рыбехи отвоевывали друг у друга добычу.
– Божьи твари… Совсем как люди, – задумчиво протянул Петруха, – кто проворнее, тот кус поболее и хватает. Мы вот тоже по городам да весям блуждаем да чужим промышляем. Берем, что плохо лежит. Силой не брезгуем, коли противится кто по добру отдать кровное…
– Ты чего это?! – опешил Михей. – Какая муха тебя ужалила?! Засовестился, что ли?! – от изумления вытаращил он глаза на Петруху. – Сколько лет уж в вольнице-то?!
– Так-то оно так, а вот как подумаю иной раз, сколько безвинных душ от нашего разору пострадало, скольких мы в полон продали, страшно становится.
– Чего страшно? – не понял Михей.
– Ни «чего», а «кого», – пояснил Петруха. – Перед Господом на том свете ответ держать придется. Как подумаю, сколькими грехами душу осквернил… А ну как их больше, грехов-то, чем добрых дел. Вот и матушку с отцом в неведении держу. Опять, поди, думают, что запропал где?…
– О-о-о… – протянул Михей. – Совсем ты, брат, расквасился. Что это на тебя нашло?
– Я ведь от родительской воли женить меня в вольницу подался, – не обращал внимания на друга Петруха, – не хотел обременять себя бабьим подолом, вольным воздухом дышать хотел. А на деле получилось, что своим русичам еще и зла принес… А душа-то разрывается, понимает грех содеянный…
– А ты смирись, – вполголоса посоветовал товарищу Михей, – да скажи себе: «Хотя я и песчинка земная, но и обо мне печется Господь, и да совершается надо мной воля Божия…»
Теперь пришла пора дивиться Петрухе. Сроду он не слыхивал от своего загородского земляка подобных речей, а тут голос Михея вдруг сделался совсем другим, незнакомым, мягче, что ли, словно у пастыря, напутствующего свою неразумную паству:
– Вот если ты скажешь это не умом, а сердцем, и действительно смело, как подобает истинному христианину, положишься на Господа, с твердым намерением безропотно подчиниться воле его, тогда рассеются перед тобой тучи и выглянет солнышко, и познаешь ты истинную радость от Господа. Тогда все покажется тебе ясным и прозрачным, и перестанешь ты мучиться, и легко станет на душе…
От таких слов земляка Петруху взяла оторопь. Он тут же забыл о своих душевных терзаниях и уставился на Михея – слишком уж не вязались тонкие задушевные речи с угловатым обликом силача-верзилы.
– Словам моим дивишься, – заметил смущение приятеля Михей, – а я ведь тоже, с тех пор как в вольницу подался и пожил этой жизнью, много дум передумал: и о походах наших, и о набегах, и бесчинствах. Ведь и мне не все по нраву. Но раз уж мы тут, видно, Господу так угодно. Нам, ищущим спасения, при исполнении заповедей Божиих, которое привлекает к нам Божию благодать и освещает все наши деяния…
– Уж слишком мудрено ты говоришь, – отмахнулся Петруха, – оторопь берет.
Михей вздохнул. Задумчиво глядя на речное течение, он помолчал и добавил:
– Душу спасти – не лапоть сплести.
До Михея с Петрухой донесся протяжный зов рога, извещающий дружинников об общем сборе.
