На улице было шумно. Молодецкая удаль новгородской вольницы разгулялась по Костроме. Хлопали двери теремов и срубов, визжали бабы, брехали собаки. Разбойный азарт подзадоривал ушкуйников. Они тащили из жилищ костромичей все, что могли унести: кто ворохом кем-то нажитое добро, кто приглядел девку. Тащили, но помнили слова Прокопа: «Грабить, насильничать и полонить дозволено, но кровь не лить – не басурмане». Ушкуйникам с лихвой и того.
Разбойный дух сразу охватил вывалившихся на улицу Михея и Петруху, которые через мгновение тоже присоединились к общему разгулу. Туразили [37] всех и вся: от визгливых девах до брехливых собак. К вечеру усталость дала о себе знать. Пресыщенные вседозволенностью, ушкуйники стекались к своему временному пристанищу. В стороне, в общей куче валялось награбленное: домашняя утварь, меха – все, что попалось под руку грабельщикам. Жемчуга, яхонты и прочие каменья да драгоценности были надежно спрятаны в глубоких карманах новгородцев. У вечерних костров довольные разгулом ушкуйники делились впечатлениями. До глубокой ночи всюду слышались их хмельные разговоры да резкий мужицкий смех.
На следующий день, когда тяжелое похмелье с трудом покинуло буйные головы, ушкуйники вновь вышли на промысел. Михей с Петрухой тоже не отставали от сотоварищей, помышляли, где бы поживиться. Опять прошли мимо того самого сруба, где девичий взгляд так зацепил Петруху. Не глядел он в ту сторону, однако боковым оком увидел, как какой-то верзила, из их же вольничьих, выволок ту самую девку на улицу. У Петрухи кровь подступила к лицу. Сам того не ожидая, он ринулся на верзилу.
– Ты че, – опешил тот, – не запретно же!
– Других не запретно, – схватил верзилу за грудки Петруха, – а эту не тронь!
Ничего не понимая, верзила смотрел на Петруху оторопевшими глазами.
– Говорю тебе: не тронь, – полез на рожон Петруха, – и другим скажи то же самое. Сродственница она мне, – соврал Петруха. – А старуха где?!
– Старуху в ледник спустил, – протянул верзила.
– Почто? – вошел в раж Петруха. – Иди вызволи сейчас же, да запомни: тронешь – шкуру спущу, и другим передай то же. Мои они, кровные!
Михей стоял рядом и непонимающе глазел на друга.
– Чего пялишься?! – Петруха окинул его гневным взглядом. – Идем, дверь, что вышибли, на место приладим, – скомандовал он и, схватив за руку девицу, поволок ее за собой в дом.
Михей пожал плечами, но поплелся за приятелем. Пока ставили дверь да вызволяли из ледника старуху, девка жалась в углу и, со страхом глядя на непрошеных гостей, тихо плакала под образами.
– Как звать-то тебя? – словно невзначай спросил Петруха, забивая гвоздь в дверную петлю.
– Матрена, – еле слышно отозвалась девица.
…Кострома пришлась вольничьим по нраву. Беспомощная, оставшаяся без мужского плеча, она предстала перед ушкуйниками беззащитной слабостью жен, детей и стариков. Легкая пожива, ночные гульбища да утренние похмелья туманили грабельщикам разум. Ни один терем, ни одна изба не остались без внимания новгородской вольницы. С каждым разграбленным домом, с каждой поруганной девкой аппетиты вольницы росли. Ворохами тащили ушкуйники на свои разбойничьи суда добычу.
Прокопий на грабительский разгул своих людей смотрел, как на безвинные забавы. Пусть потешатся дружиннички, поразгонят застоявшуюся в жилах молодецкую кровь, а то засиделись на насадах. А как собьют оскомину, так и дальше можно путь держать.
Постепенно разбойничий азарт новгородцев стал утихать. Пресыщенные грабежами да гульбищами, ушкуйники лениво взирали на все то, что еще вчера казалось им лакомой добычей.
– Будя, – скомандовал новгородцам Прокоп, – побаловали и хватит. Почитай, целую седмицу озоруете. Вона сколько добра нахапали, – Прокоп указал на огромные кучи, – куда это все девать тепереча? Вот вам мой сказ: завтра к полудню уходим. С собой из награбленного берем лишь самое ценное. Остальное: что в Волгу, а что и пожечь. Полонянников разместить на насадах.
У Петрухи сердце оторвалось. Хоть и знал он, что долго не задержится вольница в Костроме, а все же не ожидал столь скорого ухода. Каждый день под каким-либо мало-мальским предлогом бывал он у Матрены, а главных слов ей так и не сказал. Не ее – сам себя боялся. Не понимал, как такое могло случиться, что ради тех укоризненных, полных страха и мольбы глаз, что увидел тогда под образами, вышибая дверь сруба, он готов был теперь пожертвовать всем, и главное, такой драгоценной для него свободой.
Пока ушкуйники предавались вечернему гульбищу, Петруха, дабы никто не заметил его отлучки, скрываясь от лишних глаз, направился к дому Матрены. Ноги сами несли его туда, но в то же время каждый шаг давался ему с трудом, как в детстве, словно шел он не к бабе, а к строгому отцу – держать ответ за проказы.
