Матрена не удивилась гостю – примелькался за седмицу. Только передник сняла и волосы, вплетенные в тугую русую косу, пригладила. Старуха тоже больше не опасалась Петруху, сидела за столом, шамкала беззубым ртом хлебный мякиш: по первой не тронул, другим не позволил, дверь починил. Не пропащая душа – заблудшая. А у Петрухи сердце не на месте. Не знает, с чего начать.
– Матрена, – робко мялся он у дверей, словно не его тяжелый удар плеча снес с петель тесовую дверь, – я проститься. Завтра в полдень уходим мы. Вы простите меня за все… обе…
Девица стояла, потупив взор. Старуха перестала жевать мякиш и с укоризной посмотрела на Петруху.
– Эх, милок, Бог тебя простит, – проскрипела она, – главное – душу свою спаси. Что такое человек? Ничто, прах, тень. Вот отживешь свой век, и не станет тебя – скончаешься. Будешь лежать неподвижный, бездыханный, безмолвный. А душа-то перед Богом ответ держать будет. Пока не поздно, Господа нужно в душе иметь, а значит, и поступки иметь благие. Ратуй о душе, пока светит для тебя солнце. За нерадение и жестокость сердца твоего там, – старуха многозначительно подняла костлявый указательный палец к небу, – уже не будет тебе ни надежды, ни утешения.
Петруха слушал заслуженную укоризну старухи и теребил в руках шапку.
– Как звать-то тебя, – устыженно глядя на старуху, спросил ее Петруха.
– Аграфена я, – отозвалась та.
– Тетка Аграфена, – Петруха поклонился старухе в пояс, – прости меня за все. Да только дай потолковать с Матреной.
Старуха удивленно взглянула на Матрену, затем на Петруху и, громко шаркая, удалилась в горницу.
– Матрена, – обратился к девице Петруха, – уходим мы завтра. Неужто ни слова мне не скажешь?
Девица подняла на Петруху недоуменный взор.
– По сердцу ты мне пришлась, ой как по сердцу. За седмицу присушила так, что мочи нет, – выворачивал наизнанку душу Петруха. – Собирайся, поехали со мной.
Матрена покачала головой.
– Много зла ты сделал. Ты и твои люди, – угрюмо ответила она, – нет тебе прощения, да и мне не будет, коли с тобой поеду.
– А коли вернусь, примешь? – не унимался Петруха.
Матрена молчала. Взгляд ее был устремлен куда-то вдаль, сквозь Петруху, сквозь тяжелую тесовую дверь к разоренной и поруганной Костроме, находящейся сейчас в великой скорби.
Сильное волжское течение несло суда новгородских ушкуйников вниз по реке, нисколько не заботясь о душевных страданиях Петрухи, который с трудом отрывал свое сердце от костромской земли. Он стоял на палубе и провожал взглядом медленно скрывающуюся за линией окоема, разрушенную Кострому. Оставленная разбойниками в разоре и унижении, она все еще стенала бесчестием жен и унижением стариков. Чем дальше отплывали разбойничьи суда от Костромы, тем менее были различимы поднимающиеся вверх плотные дымовые столбы пожарищ и пепелищ. И хотя ушкуйники были уже на большом расстоянии от пораженного города, Петрухе казалось, что он чувствует запах этой едкой гари, слышит причитания баб и проклятия стариков. Что-то мучительно ныло в груди, не давая покоя, терзало, наваливалось на сердце угрызением совести.
Чем дальше становилась Кострома, тем тягостнее делалось Петрухе. Что-то повернулось в его сознании. Пелена медленно, словно рассеивающийся туман, сползала с глаз. С болью всматривался он в береговую даль, за поглотивший город окоем. Перед глазами непрестанно всплывал сруб и девица Матрена. И почему Господь сподобил их с Михеем избрать именно ее избу? Для чего дал ей глаза, способные в одночасье испепелить в Петрухе все разбойные помыслы? Зачем вложил в уста тетки Аграфены такие речи?
Вскоре Кострома совсем скрылась из вида, превратив береговую даль в сплошную однообразную линию. «С глаз долой – из сердца вон». Петруха помнил эту народную поговорку, надеясь в душе, что она не обойдет и его. Но чем дальше уходил насад вниз по Волге, тем тягостнее становилось Петрухе.
На полном ходу насад резал носом речную гладь. Вода билась о борт, разлетаясь в стороны мириадами мелких брызг. Подобно ей металась в беспокойстве и душа Петрухи, билась о стенки плоти, желая выпорхнуть наружу и унестись на униженную им землю, но сильное течение, паветер [38] и помыслы новгородской вольницы стремительно уносили ушкуи прочь от Костромы.
Отяжеленные награбленным добром и полоняниками, ушкуи шли к нижегородским землям. Пресыщенные недавним разгулом, ушкуйники лениво взирали на мир. Неслышно было ни ядреных острот, ни громкого гогота, ни брани.
Михей нашел на палубе укромный угол и рассматривал мелкую добычу, которую он предусмотрительно рассовал по карманам. Но самые драгоценные находки Михей хранил в старой кожаной мошне, которую всегда носил на шее. Сейчас он рассматривал большой синий яхонт [39], добытый им в каком-то богатом костромском тереме, и думал, как бы сподручней и выгодней его продать. Впереди был Нижний…
