Анатолий молча стискивает пальцами патронную гильзу, какие носили при себе почти все комбатовцы, почему-то скрипит зубами. Не раз уже приходилось ему посылать письма по запрятанным в гильзах адресам. Посылал с однополчанами жене Пятаченко, посылал матерям Степана Шульги, Юрка Байдаченко… Горькое это дело, но ведь в последнем желании человеку не отказывают.
— А я никому не оставляю адреса, — шепчет он после раздумья. — И знаешь почему? Не могу умирать, не имею права. Кто же мою неню на старости приголубит? Да и в роду последний я из мужчин остался…
Шепчет, но сам не верит своим словам. Его душу тоже переполняют недобрые предчувствия. Скорее бы уж атака, скорее бы все это кончилось!
Казалось, минула целая вечность, пока по цепи ветром прошелестела команда: вперед, к вершине! И сразу же комбатовцы ужами поползли вверх. Медленно, осторожно, метр за метром. Не раз, будучи студентами, бродили они по этим склонам вечерами, но никто из них тогда и не догадывался, сколько здесь чертополоха, репьев и колючек. А сейчас они до крови царапали лица, раздирали колени, впивались в кожу. К тому же едкая, стряхнутая с травы пылища забивала дыхание. Душил кашель, а он в эти минуты — первый союзник фашистов.
Закусив губы, ползут комбатовцы, ползут. А вершина молчит. Это и радует, и настораживает. А что, если фашисты уже давно следят за ними?.. И начинают хлопцы в мыслях корить комиссара, которому почему-то вздумалось, чтобы они штурмовали Батыеву гору на животах. А почему бы не в полный рост пойти на врага, как ходили на половцев и татар под этой горой прадеды? Стоя ведь даже умирать легче…
Ползут бойцы, ползут. А в яру чьи-то неутомимые руки все бьют молотами по железу и бьют. И кому пришло в голову среди ночи строить оборонительный рубеж под самой горой?..
Наверное, так думали и фашисты на вершине. Услышав звон металла в яру, они сначала всполошились, стали думать-гадать, что бы это значило. А потом, видимо, решили — это большевики сооружают баррикады для уличных боев — и успокоились. Гречкосеи, варвары, пусть вбивают поперек улиц рельсы: те баррикады солдаты фюрера все равно штурмовать не станут! Это только примитивные азиаты за полтора месяца войны никак не могут понять, что немецкие армии никогда не наступают на укрепления в лоб. Они обходят их, разрубая оборону противника на куски. Ведь разорванная оборона — не оборона! Единственный раз пришлось в лоб пробивать себе путь через мощные укрепления — это под Киевом. Но Киев — исключение! Киев — это ключ к победе! Но даже и тут цивилизованный солдат не полезет на первое встречное проволочное заграждение. Он сначала перестреляет большевиков, как куропаток, с чудесного плацдарма на Батыевой горе, а потом преспокойненько победным маршем войдет в город. Что ж, пусть большевики строят уличные укрепления — это дело глупцов! Так думали гитлеровцы, даже не догадываясь, что склоны их плацдарма в промежутках между вспышками ракет уже не первый час шевелятся от сотен солдатских спин.
Когда комбатовцам до вершины оставалось каких-нибудь полтораста или двести метров, вдруг всполошенно ударил вражеский пулемет. Не то пулеметчик услышал подозрительный шум, не то спросонок нажал на курок, но на Батыевой горе поднялась тревога. Десятки ракет с гадючьим шипением прыснули в небо, чтобы прощупать каждую выемку на склоне. Теперь фашисты не могли не заметить атакующих. Пока враг не опомнился, нужно было вихрем рвануться к его позициям. И в тот же миг бойцы услышали зычный голос Остапчука:
— За Киев впере-о-од!..
Поднялись ряды и дружно побежали, побежали по взгорью к месту, откуда срывались с пулеметных стволов ослепительные вспышки. Стрельба, рев атакующих разбудили город. Кто из киевлян в ту ночь не поднялся с постели? Но пока добежали до окон, крик прервался. Прижатые горячим свинцом, комбатовцы залегли. Пули ковыряли землю, прошивали тела. Казалось, никто не останется в живых под этим смертоносным ливнем, никто не выстоит. Не выдержали и комбатовцы. Дрогнули и один за другим стали скатываться вниз.
— Ни шагу назад! — надрываясь, кричали взводные командиры. — Перестреляют всех! Вперед! Только вперед!
Снова бойцы ползут навстречу пулям, целуя сухую шершавую землю. Угасли все мысли, исчез страх, перед глазами каждого — лишь частые слепящие блестки на вершине. И вдруг на ней прогремело несколько гранатных взрывов. Словно бы захлебнулись пулеметы, умерили свой пыл. Комбатовцы еще быстрее орудуют локтями: ведь на гору, наверное, с востока ворвались ополченцы. Кто же еще мог дать знать о своем присутствии взрывами гранат? Быстрее им на помощь!
Без команды отрываются комбатовцы от земли, сжимают в онемевших руках винтовки и бросаются вперед неудержимой лавиной. Яростно били пулеметы, неистовствовала в буйном танце смерть, но даже она была не в силах сдержать этот разъяренный вал…
Только на рассвете утихла на Батыевой горе стрельба. Как воин после тяжелого похода, изнеможенно опустилась на землю тишина, сообщая живым, что кровопролитный бой наконец закончился.
