Проснувшись, она впервые осознала, что больше не ощущает запахов. Она пролежала в постели три дня, за это время запах пота, пропитавшего простыни, не должен был никуда деться, но, открыв глаза, она обнаружила, что лихорадка и жар отступили и что она не чувствует запаха собственного пота.
Ее кожа исчезла.
Ей уже приходила в голову мысль, что в случае потери обоняния она не будет чувствовать запах других, но она не могла даже вообразить, что потеряет способность ощущать себя. Она больше не была уверена в собственном существовании. Была ли она все еще в этом мире? Ей показалось, что она стала тенью – нет, меньше, чем тенью, потому что тень все же чем-то пахнет. Скорее, она стала фигурой, вырезанной из картона.
Она открыла окна и вдохнула свежий воздух. Она почувствовала, что воздух существует, хотя ей и не удалось «прикоснуться» к его запаху. Воздух казался на удивление чистым, словно вымытым. Запахи составляют суть всего, и теперь, потеряв способность их чувствовать, она оказалась в бестелесном мире. Тела не было ни у воздуха, ни у воды.
Полностью исчезло только обоняние, но остальные чувства как будто тоже ослабели. Птичьи крики, которые долетали через открытые окна, казались ей теперь лишь пронзительными волнами. Она включила музыкальный центр. Голосам певцов, которые она прекрасно слышала, не хватало теплоты. Это было как если бы пять ее чувств не существовали каждое само по себе, а обладали небольшим количеством запаха. Она потеряла обоняние, и все остальные чувства как-то смазались. Функционируя правильно, они словно стали непоправимо беднее.
Единственное, что у нее осталось, чтобы «чувствовать», или, лучше сказать, «верифицировать» – слово суховатое, но наиболее подходящее, – было осязание. Теперь, чтобы убедиться в присутствии чего-то в мире, полагаться на зрение она больше не могла. Это она осознала.
Однажды, после перенесенной операции, у нее была временная потеря зрения. Несмотря на то, что осложнения были маловероятны, она забеспокоилась. При этом она ощутила, как на помощь пришли все остальные чувства. Она отчетливо помнила всё, что слышала, пока шла на поправку, будь то радиопередачи или тексты, которые читали вслух навещавшие ее друзья. Она могла все это повторить, как актриса. Как если бы ее память утроилась. Она быстро поняла, что остальные чувства могут быстро восполнить ужасную нехватку зрения. Чего, надо сказать, не произошло с обонянием. На этот раз к беспокойству прибавилось нечто вроде грусти, огромной грусти, витавшей над миром. Она казалась себе отринутой от всего, лишенной права трогать мир голыми руками, словно она была больна и ее отделили занавеской от других, чтобы защитить от микробов. Отделили даже от ее собственного тела.
В надежде в один прекрасный день вновь обрести обоняние она составила список того, что делали ее чувства. Записывала всё, что ощущала, или не могла ощутить, или то, что, вероятно, ощущала, но в чем не была уверена.
Она не чувствовала запаха попутчиков ни в метро, ни в автобусе. Всё стало невыносимо чистым. Улицы были стерильны, лужи блевотины, украшавшие тротуары по утрам в субботу, были стерильны. Она больше не чувствовала вони, исходящей от перевернутых мусорных баков. Следуя подземными переходами, которые внезапно стали чистыми, она пыталась представить себе запах мочи и нечистот, но, несмотря на все усилия, эти коридоры оставались для нее всё такими же монотонно-серыми и ничем не пахнущими.
Такое ощущение, что я сплю, думала она, после чего спохватывалась. Потому что в прежние времена ей удавалось чувствовать запахи даже во сне. Она осознала, что, с тех пор как обоняние исчезло наяву, потеряла его и в снах.
Среди того что она заносила в свой to-do list, значилось «переспать с незнакомцем». Она думала, что, возможно, близость другого тела окажется шоковой терапией, но ей не хотелось пускаться в подобное приключение с кем-то, кого она знала. В конечном счете она так и не решилась. Провести ночь с человеком, чей запах она была бы не в состоянии ощутить, казалось ей слишком жестоким. Или, скорее, незрелым. Ее беспокоил ущерб, который могла нанести подобная абсолютная близость с каким-то призраком.