Так прошла неделя, затем другая. Мир стал беднее. Она вела с виду нормальную жизнь – ведь никто не замечал, что она теперь живет в другой реальности. Отсутствие обоняния утомляло ее не то чтобы слишком сильно. Лишь одиночество, которого она никогда раньше не испытывала – ни при разрыве любовных отношений, ни даже потеряв кого-то из близких, – с каждым днем накрывало ее чуточку сильнее, и от его тяжести ей было не освободиться.
Однажды вечером, читая в постели, она задалась вопросом, сколько еще это может продолжаться.
По правде говоря, ей стало трудно даже читать. Она занялась поиском свидетельств людей, потерявших обоняние, и в особенности тех, кто его вновь обрел, – последних, к ее большому разочарованию, было гораздо меньше. Кто-то писал на форуме, что обоняние к нему вернулось, а затем вновь исчезло. Потом этот человек перестал появляться на форуме. Может, потому, что, выздоровев, люди больше не испытывают потребности говорить о проблеме? Или потому что излечение – редкость?
Ее немало удивило вот что: многих из тех, кто, как она, лишился обоняния, это как будто совершенно не волновало. Неужели только для нее одной это чувство столь важно? А как те, кто утратил другое чувство, переживали свою потерю? Она не решилась искать свидетельства тех, кто ослеп или оглох.
А вдруг в мире никогда не было запахов? Она не могла вспомнить ни одного. Вернее, ей казалось, что она помнит, но, когда подносила к носу банку с кофе или с карри и ничего не ощущала, все ее воспоминания немедленно исчезали и становились недостижимыми.
Возможно, запах был лишь абстрактной идеей и никогда реально не существовал в этом мире.
А что если мир с самого начала был так печален?
Ей казалось, что ее тонкая кожа стала плотной. Она не была уверена, что ощущает ее, когда проводит пальцами по телу.
Если запахов никогда не было, то как можно вообразить себя саму в мире? Ведь ей казалось, что ее существование состоит из запахов. Надо было переосмыслить собственное тело. Перестать считать его лишенным запахов и, следовательно, несуществующим, но начать видеть в нем сущность, изначально не знавшую никаких запахов.
Она потерлась ступнями о простыню. Представила себе, что отдается незнакомцу, но в воображении никто не появился.
Ей вдруг показалось, что у нее нет кожи. Как будто она перестала быть человеческим существом и превратилась в какое-то очень уязвимое животное, у которого другая кожа.
Более того. В некую массу плоти, про которую нельзя сказать, жива она или нет.
Она обречена на вечное одиночество, даже в фантазиях, в воображении. Никого никогда не будет с ней рядом. Собственная кожа никогда не казалась ей столь уязвимой, но при этом как будто не существовала вовсе, и это вызывало страдания.
Она потеряла уверенность в том, что в мире существуют запахи, но в то же время запах стал одновременно ее формой и содержанием. Она не могла не думать, что ее тело состоит из запахов.
В глубине ее тела как будто зажегся маленький огонек.
Запах переместился на уровень ее паха, даже если ей не удавалось уловить его. Она увидела желтый георгин, лепестки которого направлены внутрь.
Она разок понюхала этот цветок, этот георгин, лепестки которого ближе к центру из желтых становились белыми. Если бы она была насекомым, то могла бы ощутить, чем он пахнет.
В тишине человек слышит голос, звучащий в его ухе; если бы остался только один запах, который можно было бы вдохнуть изнутри, то, возможно, это был бы тот самый – тайный – запах. Так, и только так, в своем одиночестве, похожем на безмолвное озеро, она могла наполниться этим запахом.
Это была единственная связь с миром, которая у нее осталась.
С миром, в котором она была совершенно одна.
И запах проник в ее полное печали тело.