Откровенно говоря, она не знала, можно ли доверять историям, которые рассказывала И. Все эти советы о том, где в музее можно спрятаться, казались либо слишком топорными, либо такими хитроумными, что в них трудно поверить. И., которой впору было сочинять романы, которая постоянно находилась в вымышленном мире, конечно, могла заставить ее поверить во что угодно и даже описать ей несуществующий город. К тому же она знала, что И. домоседка, что игры такого рода – не для нее. Зачем устраивать себе приключения в реальности, если можно сконструировать всё в своей голове?
И. продолжила: «Прежде всего, я считаю, что помимо технической стороны вопроса, которая в общем-то большого значения не имеет, – этому может научиться кто угодно, даже ты, самое главное – это заблудиться. Заблудиться по-настоящему. Серьезно. На самом деле. Не подумай, что мне это всегда удается, наоборот, более чем в девяноста процентах случаев меня находит охранник, но это не страшно. Потому что, заблудившись на самом деле, в его глазах я – незадачливая туристка, отчаянно ищущая выход, а он видит себя моим спасителем. Охранники в таких случаях становятся почти нежными, как вожатые из летнего лагеря. Но для этого надо не притворяться, что заблудилась, надо действительно заблудиться, иначе ничего не получится. Да и к тому же зачем заморачиваться ночными прятками в музеях, как не для того чтобы увидеть место, которое, как нам кажется, мы прекрасно знаем, в совершенно новом ракурсе?
Знаешь, это прямо как пить вино на крыше, откуда открывается вид на квартал. Чтобы потеряться на чужой территории, в пространстве, где живут незнакомцы и где нас ждет неизвестность, достаточно сделать лишь один шаг вперед…»
Ну вот, приплыли, думала она. События начинают идти по сценарию, обычному для И. Однажды она рассказывала историю о подруге, работавшей хранителем музея, и ей полагалось сопровождать куда-то произведения искусства в ходе их транспортировки на временную выставку, как сопровождают цирковых животных, когда их везут куда-нибудь на самолете или корабле. Иногда она поднималась на борт парома вместе с грузовиком, перевозившим картины или скульптуры большого размера, и подолгу путешествовала таким образом, в основном курсировала между европейскими странами, но иногда и пересекала Атлантику или посещала азиатские страны. Можно ли сказать, что она путешествовала с частями тела музея? Музеи для И. были не просто местом, которое посещают, – с ними можно было ездить на пароме. И если музей оставался таким, каким был, то его посетители после визита больше не были бесстрастными. Желание провести ночь в музее было вполне естественным, хотя и таило в себе опасность. Возможно, это было начало истории, пришедшей ей в голову в Альгамбре. И. описала события, свидетелем которых была.
Позже И. совершенно законно провела ночь в одном из крупнейших музеев мира, по крайней мере, самом известном, и даже написала об этом книгу.
Она тут же поинтересовалась, как пахло в музее ночью.
«Абсолютно очевидно, что не так, как днем, – ответила И. – На том запахе, который мы знаем, что только не паразитирует. По вечерам музей в основном начинает пахнуть по-своему – в воздухе воцаряется что-то необъяснимое. Начинаешь ощущать влажность, потому что совсем рядом река. Если в течение дня это незаметно, то ночью сразу становится понятно, что вода недалеко. Только ночью. И понимаешь, что ты не отрезан от мира. Что снаружи меняются времена года. В музее ощущаешь время, несмотря на то что защищен от него искусством».
В книге И. не признается в своей страсти к тайным ночным посещениям музеев. Но предполагает, что ночь, проведенная в Музее с большой буквы, – это апофеоз, что нелегальные посещения на этом кончатся. Что еще могла она извлечь из этих своих эскапад – ночных визитов в храмы изящных искусств – после вторжения в самый главный Музей, к тому же при всеобщем одобрении?
И. не была светской львицей, не стремилась доминировать, поэтому, перестав получать известия от подруги, она не стала беспокоиться. Наверное, И. удалилась в свой загородный дом, как часто делала, когда начинала писать новую книгу. Это было в ее стиле.
О том, что И. исчезла, она узнала значительно позже. Большего ее партнер сообщать не захотел, потому что исчезла она не «полностью». Газеты продолжали публиковать ее колонки, должно быть, И. присылала текст откуда-то по электронной почте. Коль скоро работа поступала в срок, коллеги не слишком волновались по поводу ее «ухода в тень». А поскольку И. была взрослой и продолжала выполнять свои социальные обязанности, родственники не захотели сообщать о ее исчезновении. Возможно, они опасались, как бы из шкафов не посыпались еще какие-нибудь скелеты. Близкие И., похоже, пришли к выводу, что исчезновение было частью подготовки ее следующей книги. И. по-прежнему не появлялась. Она как будто стала абстракцией, состоящей из слов. Для писательницы это почти идеал.