Буревой-Мал учил его, как одним лишь щитом биться с вооружённым и копьём, и топором, и даже мечом. Хмель вытек липким потом, осталось здоровье и голод. Иссечённые шрамами люди вокруг перестали быть чужими. Годинке казалось, что он вошёл в их общество, как бревно в ряд частокола. Оттого сидящий отдельно Неждан был ему странен, словно валун среди поля.
– Девка на двор приходила! – выпалил Годинко разгорячённо и радостно – развеять тут тишину и эту странность. – Статная! Тебя спрашивала!
Неждан поднял от меча взгляд, в котором ничего не выразилось.
Годинко, слегка замявшись, всё же продолжил:
– Про боярышню вчерашнюю, ту, что на пиру была, сказывала.
Руки Неждана остановились, взгляд ожил, словно там, за глазами, прошла сладкая, как весна, дева.
Годинко, это усмотрев, придвинулся и зажурчал:
– Как огни погасят, ждать тебя боярышня будет на боярина Путяты подворье… С тобой пойду, мне девка та мигнула… А где подворье, я вызнал, тут его всякий знает…
Неждан втолкнул недочищенный меч в ножны, в его груди заходило что-то, он встал.
Годинко оглянулся и прошептал ещё:
– Только с княжьего двора надо тайно выбраться…
– Выберемся, – ответил Неждан так, что Годинко подивился – ранее таково Неждан не говаривал, делал лишь так, как урман с крестом велел, и говорил, словно тот же урман его устами шевелил, а тут – будто иной стал.
В полдень в город вышли вместе с Рёриком и Буревым.
Акке и Гуди в синих плащах, Годинко в хазарских сапогах, Неждан как был – в своей рубахе и лапотный. Но с княжьим поясом, пересёкшим грубое, ещё матерью тканное полотно бордовой полосой.
Ветер прозрачными пальцами тянул по небу длинной пряжей дымы.
Шагая позади, Неждан чувствовал взгляды, слышал шепотки и, опустив было голову, заспешил в серёдку – за Рёрика и Гуди. Но увидев, как некоторые мужики, глядя на него, не на огромного Буревого-Мала, на него, примолкая, стягивают шапки, как провожают его взглядами бабы, голову поднял. Рука сама собой взялась за красную кожу пояса.
Он, это же он сам добыл себе судьбу, полонил Соловья. Он – несокрушим! Князем отмечен! Отчего ему смотреть снизу на тех, кого он заведомо выше!
Даже смрад кожевен от реки, городская вонь и гул теперь не были чужими. Стали частью мира, воздающего, как ему казалось, испуганный почёт заслуженно.
Он глянул на свои потемневшие, истрёпанные лапти и вдруг сказал, опять так на себя непохоже, что Годинко вновь подивился:
– Сапоги мне надо.
– А? – переспросил Буревой.
– Са-по-ги! – втолковал ему, ухмыляясь, Рёрик, прокаркал урманам, указывая на Неждановы ноги, и свернул вниз – к торжищу.
Толстая кожа плотно обхватила Неждану стопы, и, когда он сделал первые шаги, ему казалось, что он и не по земле идёт вовсе. И пока шагал, старательно и гордо переставляя ноги, исподволь посматривал на жёлтые острые носки.
Взятая там же, на торгу, шапка серой меховой опушкой щекотала виски.
Когда он, откинув лапти, натягивал сапог, Буревой морщил лоб, и Рёрик, хохотнув, спросил:
– Что, Мал, не славно?
– Славно… – с сомнением отозвался Буревой.
– Ну а чего ты? Опоясанному вою в лаптях ходить велишь?
Буревой пожал плечами и кивнул.
В гридницу вернулись сытыми, к закату.
Неждан, сев на свою лежанку, смотрел из-под меха шапки на сапоги и шевельнул в них пальцами.
Годинко подошёл с кружкой и сразу выпалил:
– Кончил князь Соловья, бирюч о том по городу кричал, а мы и не слыхали…
– Сыне, – прервал голос, от которого оба чуть вздрогнули.
Годинко попятился к столу, из перехода, такой же тёмный, как полумрак за его спиной, вышел Парамон. Окинул взглядом сапоги, шапку, задержался на княжьем поясе и ровно произнёс, разворачиваясь уходить:
– Меч возьми. Ночь не здесь проведёшь.
Шагнул ко мгле перехода, но остановился.
Неждан, упрямо поджав губы, не шевелился. Годинко ещё отодвинулся, к двери. В тишине было слышно, как на дворе переговариваются и смеются гриди. Он шмыгнул к ним.
Помолчав и всё так же не оборачиваясь, Парамон добавил:
– У монахов ночь проведёшь. Таинство крещения есть последний шаг к Богу. Следует побыть вдали от мирского. Одному, подумать.
Неждан метнул взгляд на двор, замялся и, вдруг встав, выговорил, глядя исподлобья в тёмную спину:
– Так вся жизнь пройдёт…
– Мимо тебя не пройдёт, – прервал Парамон. – Твоя жизнь в тебе, а не снаружи. Снаружи тебя лишь жизнь других.
Неждан стоял упрямо и молча, только пальцы шевелились.
Парамон помолчал ещё и, прикрыв глаза, произнёс:
– Упрямство копит гнев Божий.
И резко шагнул в густеющие сумерки перехода.
Неждан не двигался. Только синие искры, льдисто плясавшие перед глазами, остро бежали по плечам, загривку и, засев в серёдку позвоночника, наполнили его колючим, звериным и несгибаемым упорством. Пальцы уже привычно потянулись к серебряному набору на поясе. Вдруг он резко наклонил голову и плечи к выходу и заставил ноги торопливо переступать за ними к двери.
Навстречу от бревенчатой стены отлепился Годинко.
– Как огни потушат, – тихо, но упрямо, словно Годинко мог воспротивиться, выговорил Неждан, – пойдём. Возьми костей псам, что в клетях сидят, сейчас дадим, чтоб ночью на нас не брехали.
