О разоблачении Черубины говорят разное. По одной версии, сгорающий от любви и любопытства Маковский и работавший в «Аполлоне» переводчик И. фон Гюнтер с помощью гипноза выведали у Дмитриевой тайну. Гюнтер с ней доверительно беседовал, и она вдруг вспыхнула и призналась. Он не поверил, даже усмехнулся. И тогда Дмитриева предложила, что позвонит в редакцию и спросит у редактора о нем: «Вам этого будет достаточно?» Он проверил и услышал, что Черубина называла его имя.
По другой версии, поэту, эссеисту и идеологу символизма Михаилу Кузмину удалось выведать номер телефона Дмитриевой. Маковский вначале не поверил, но позвонил по этому телефону, и ему ответил тот самый «волшебный» голос. Поэтесса изумленно воскликнула: «Вы? Кто вам сказал?»
Вместо того чтобы посмеяться над своей доверчивостью и самой ситуацией, обрести жизненный опыт и наконец-то повзрослеть, поэты всерьез разозлились на обманувшую их женщину. Маковский много лет не мог простить Дмитриеву и считал, что его, серьезного, уважаемого человека, выставили на посмешище, как мальчишку. В своих записках он с содроганием вспоминал появление «страшной химеры» вместо «закутанного в вуаль божества»:
«В комнату вошла, сильно прихрамывая, невысокая, довольно полная темноволосая женщина с крупной головой, вздутым чрезмерно лбом и каким-то поистине страшным ртом, из которого высовывались клыкообразные зубы. Она была на редкость некрасива. Стало почти страшно. Сон чудесный канул вдруг в вечность, вступала в свои права неумолимая, чудовищная, стыдная действительность».
Когда оказалось, что за псевдонимом скрывается женщина, не соответствовавшая эстетическим фантазиям поэтов и литературной публики, ее стихи, считавшиеся до этого верхом совершенства, утратили ценность и померкли. В «Аполлоне» появилась последняя подборка стихов Черубины с заключительным стихотворением «Встреча», подписанным настоящим именем поэтессы. На Дмитриеву накинулась критика – та самая, которая уже успела назвать ее «лучшей поэтессой» и «будущей женщиной». Оскорбленные поэты злословили в ее адрес.
При этом, коль скоро была она так нехороша собой, как об этом писал Маковский, отчего же ее – именно ее, а не Черубину – любили и Волошин, и Гумилев? Значит, была в ней та самая загадочная женственность, которая трогает сердца.
19 ноября в мастерской художника Головина в Мариинском театре Петербурга произошел инцидент. На полу лежали декорации Головина к «Орфею» Глюка, этажом ниже пел Шаляпин, а член редакции «Аполлона» Максимилиан Волошин выяснял отношения с другим членом редакции Николаем Гумилевым. Спор закончился пощечиной Гумилеву. Через три дня должна была состояться дуэль. Впрочем, поединок выглядел несколько комично.
Секундантами Волошина были князь Шервашидзе и Алексей Толстой, а секундантами Гумилева Михаил Кузмин и Евгений Зноско-Боровский. Местом поединка стала Новая Деревня, символично расположенная неподалеку от Черной речки, где стрелялись Пушкин с Дантесом. 22 ноября в 6 часов вечера был назначен поединок, но все пошло не так. Машина Гумилева застряла в снегу. Он стоял поодаль в шубе и цилиндре, наблюдая, как секунданты и дворники вытаскивают машину. Волошин, взявший извозчика, тоже застрял в сугробе, поэтому пошел пешком, из-за чего потерял калошу и объявил, что в одной калоше стреляться не станет. Секунданты кинулись искать калошу. Наконец, все прибыли, калошу отыскали, Толстой был перепуган и отсчитывал шаги как можно длиннее. Гумилев крикнул ему: «Граф, не делайте таких неестественных широких шагов!..» Потом Гумилев промахнулся, а у Волошина курок дважды дал осечку. На том дуэль и закончилась, к полной радости Толстого. После этого появилась легенда, что оба дуэлянта ползали по снегу в поисках калоши, пока не примирились, а Волошин приобрел прозвище Вакс Калошин. Это была последняя дуэль в истории русской литературы.
Больше всего Дмитриеву ранило заявление Маковского, будто бы стихи за нее писал Волошин. Тем самым редактор хотел показать, что женщина вовсе не способна на столь тонкие, изящные и чувственные строки. Бедная женщина покинула литературные круги и оставила поэзию. Она была разочарована нетерпимым, полным злого сексизма и высокомерия миром задетых за живое мужчин. Несколько лет о ней не слышали. В 1915 году, вернувшись к творчеству, она написала Волошину: «Черубина никогда не была для меня игрой… Черубина поистине была моим рождением; увы! мертворождением».
Смерть Черубины де Габриак могла бы обратиться пышными похоронами, на которых звучала бы одна великая музыка – «Павана на смерть инфанты» испанского модерниста Мориса Равеля.
Долгое время творчество Черубины считалось второстепенным по отношению к литературному скандалу вокруг ее имени. Это имя на долгое время было забыто, и только в последние десять лет появились публикации ее стихов и жизнеописания.
