Легенда гласит, что к 1825 году император, уставший от войн и катаклизмов начала XIX века, чувствующий свою вину перед Богом, решил уйти в монастырь и закончить свои дни в покое и молитвах. Для этого он воспользовался смертью от старости некоего блаженного монаха Федора Кузьмича и, выдав его за себя, а себя за него, скрылся в обители, где впоследствии и умер под чужой маской. Интерес к этой легенде подогревался на протяжении двух веков, а старец вызывал нешуточный интерес.
Кем был этот Федор Кузьмич? Да в том-то и дело, что вроде как никем. О нем ровно ничего не было известно. Данных о детстве и юности старца не существовало. В первый раз он был замечен 4 сентября 1836 года, когда проезжал на лошади, запряженной в телегу, в неизвестном направлении через Кленовскую волость. Тогда его желание подковать лошадь у кузнеца вызвало подозрения, и его задержали. Отвечал уклончиво, будто что-то скрывал. В те времена беглых крестьян отслеживали, этим и был вызван интерес к одиноко путешествующему человеку крестьянского вида. За бродяжничество и отсутствие документов его били кнутом. 10 сентября доставили в суд. Там он и заявил, что зовут его Федор Козьмич Козьмин и ему 60 лет. О своем происхождении он ничего не мог сказать. Поэтому сослали его в Сибирь.
Старец ничуть не расстроился и просил мещанина Григория Шпынёва расписаться за него, так как он неграмотный. Это явно было неправдой. Позднее, уже в ссылке, он вел обширную переписку с бароном Дмитрием Остен-Сакеном и даже императором Николаем I. Переписка с императором была зашифрована.
13 октября 1836 года его отправили по этапу в Томскую губернию, и по дороге он заботился о других ссыльных, нуждавшихся в помощи. Даже конвоиры сочли его добрейшей душой и прониклись симпатией, разрешив ему не носить кандалы. Сохранилось описание старца: «Рост 2 аршина и 6 с 3/4 вершков, глаза серые, волосы на голове и бороде светло-русые с проседью, кругловатый подбородок, на спине – следы от побоев кнутом».
Пять лет Кузьмич жил возле деревни Зерцалы на винокуренном заводе, причем по возрасту на принудительные работы не ходил. Жизнь он вел простую и аскетическую, носил летом белую рубашку из деревенского холста и шаровары, зимой – длинный темно-синий халат или сибирскую доху, на ногах – чулки и кожаные туфли. Спал Федор Кузьмич на доске, обтянутой холстом, не ел жирной и вкусной пищи, предпочитал кусочек мяса и сухари, размоченные в воде. Он много молился и нажил мозоли на коленках.
Местный казак Семен Сидоров проникся симпатией к этому кроткому человеку и выстроил ему отдельную маленькую избушку в станице Белоярской. Позднее, незадолго до смерти, Федор Кузьмич вновь навещал Сидорова, которого считал другом.
Более всего старику нравилось странствовать по деревням Мариинского уезда, обучая грамоте, истории и Священному Писанию местных детей. Работал он за еду и тем довольствовался. Его почитали за праведность и обращались за советами. Именно тогда и появилась легенда о том, что сей старец вовсе не простолюдин и не блаженный, а настоящий царь.
Произошло это потому, что в гости к казаку, у которого остановился старец, приехал его друг, ранее служивший в Петербурге. Увидав Федора Кузьмича, он был поражен его совершенным сходством с Александром I.
Было еще одно свидетельство, что местный священник Иоанн Александровский, сосланный в Сибирь из Петербурга, тоже узнал в старце императора, которого часто видел. Однажды и сам старец проговорился, дав понять, что в Петербурге у него есть знакомства и связи: «Стоит мне только гаркнуть слово в Петербурге, то весь Красноярск содрогнется от того, что будет». Это было совсем не похоже на кроткого, безобидного старика.
Вначале он вызывал подозрения тем, что не ходит, как все, к причастию. Уж не сектант ли? Потом узнали, что есть у него свой духовник – протоиерей Красноярской кладбищенской церкви Петр Попов. Бывал он на исповеди и у будущего томского епископа Парфения, а также у томских иеромонахов Рафаила и Германа, которые говорили, что знают, кто он, но тайну исповеди не разглашали. В самом деле, было бы странно ходить к общему, достаточно открытому причастию и дать себя разоблачить. Кем бы ни был этот старец, он явно не хотел быть узнанным.
Популярность вовсе не обрадовала Федора Кузьмича, любившего уединение. Он даже вынужден был жить затворником, а потом переехать в другое село. В Зерцалах его поселили в комнатке, переделанной из овечьего хлева. Так он жил десять лет. Арестантам он подавал милостыню. Говорили, что он большой силач и что позднее он работал на золотых приисках.
С 1849 года он жил в селе Краснореченском, где его навещал иркутский епископ Афанасий, и беседовали они по-французски. А в начале 1850-х к нему наведался сам молодой граф Л. Н. Толстой. О чем они беседовали, неизвестно, однако результатом стали «Посмертные записки старца Федора Кузьмича»:
