Но окружающие вовсе не обращают внимания на плиту, поскольку никогда не читают то, что написано на плитах, в лучшем случае предпочитая комментарий экскурсовода или нудный голос в наушниках. Впрочем, в последний раз экскурсовода здесь видели лет сто назад, а наушники вовсе не знакомая в древнем Инсбруке категория. Да и жизнь вокруг Оттобурга давно уже приобрела характер беспорядочного броуновского движения. Стихийные толпы мечутся возле моста, реки и таверны; они едят, пьют, бессмысленно смеются и заняты лишь собой и своими простыми, эгоистичными желаниями. Сегодня это получило название «потребительский туризм».
Именно поэтому в процессе своих хаотичных перемещений от еды к питью они едва ли замечают на вершине небольшой скалы две странные каменные фигуры, внимательно и с опаской вглядывающиеся во что-то неизвестное за мостом Иннана, – двух разновозрастных мужчин, для которых смерть больше, чем жизнь, а жизнь меньше, чем смерть за родину.
Река Инн не похожа на другие реки, даже на своего прадедушку Дуная. Сведущие люди знакомы с романтическим вальсом «Голубой Дунай», однако мало кто-то знает, что Дунай никогда не был голубым, потому что он зеленого цвета. Это известно только тем, кто однажды стоял на его берегу. И Большой, и Малый Дунай оба зеленые, как кусты на берегу, в которых живут разноцветные зайцы.
Инн же, в отличие от Дуная, – серебряный, с молочно-белым отливом. Как будто шла по мосту какая-то неуклюжая тирольская тетка и внезапно, засмотревшись на горы, опрокинула в реку бадью с молоком, а оно от злости вскипело и убежало с плиты – так свирепо пенятся и штормят волны. Река-водопад, река-демон, мчащаяся у подножия горы, едва ли могла в начале XIX столетия задержать французских захватчиков, но ее буйный характер вполне соответствовал характеру жителей небольшого квартала Оттобург.
Две фигуры, почти незаметные в густых зарослях лиственницы и сливающиеся с небольшим куском скалы, сохранившимся на городском берегу Инна, представляют собой двух затаившихся мужчин – взрослого и подростка. Мальчик лет пятнадцати – шестнадцати в плаще-крылатке напряженно вглядывается в неизвестную даль за рекой, держа в руке христианские четки, а мужчина в егерской шляпе сжимает одной рукой ружье, а другой бутылку вина. Факты свидетельствуют, что происходили эти события в знаменитую и великую для всего Тироля эпоху «Anno neun». То есть в достопамятном для местных жителей 1809 году, когда вся Австрия капитулировала перед Бонапартом и лишь только маленькая группа из сотни ополченцев во главе с трактирщиком Андреасом Хофером выгнала из Тироля войско Наполеона Бонапарта. Вот почему тирольцы не считают себя австрийцами. Ни северные, ни южные.
Но с бутылкой на Бонапарта не ходят. И это первая тайна. Вторая – возле беленой стены оттобургской таверны. Это низкое, достигающее мостовой деревянное окно, окно в никуда. Именно с этой пары людей и с этого окна начинается наша история.
Легенда гласит, что однажды весенним вечером 1807 года, выпроводив захмелевших постояльцев и заперев трактир, Карл и Ваштль вышли на сумеречную улицу и собирались отремонтировать вывеску. Но с реки доносился легкий звон, а в небе мальчик заметил голубоватое сияние.
– Что это, отец? – спросил он, и голос его дрогнул от страха. Он подумал, что это вновь идут войска баварцев.
– Где? – откликнулся Карл Веннанд. – Я ничего не вижу. Должно быть, за рекой гуляет кто-то.
– Там звенит колокольчик.
– Ну и что? Корова чья-то потерялась, – пробурчал трактирщик.
Вдруг что-то зажужжало в воздухе и пронеслось мимо его лица.
– Господи Ийсусе! – Веннанд отпрянул и растерянно всмотрелся в темноту. Ему было неприятно, что он сплоховал: бояться не в характере тирольца.
Веннанд имел трех сыновей – двоих собственных Иоахима и Христиана и младшего, Себастьяна, 15-летнего сынишку погибшего в 1797 году вольного стрелка Антона Лассера, его старого приятеля. Им Веннанд должен был показывать пример уверенности и невозмутимости.
Но какая там невозмутимость! Сыновей вот-вот заберут в рекруты. Баварские власти в 1806 году ликвидировали ландтаг, стали лезть в церковные дела, разъединили страну на три округа, которые теперь подчинялись Мюнхену. Веннанд с трудом сводил концы с концами из-за выросших налогов. Но больше всего он боялся массового рекрутского набора – из-за сыновей. Проклятые баварцы! И французы… «Когда же мы заживем спокойно?» – подумал он в ожесточении.
Что это пролетело мимо него? Пуля какого-нибудь баварского сторожа? А может, ночной разбойник пришел с гор, чтобы ограбить его?
– Пойди в дом и запри дверь, – велел он и с удивлением отметил, что юный Лассер, подобно его буйному папаше-партизану, вовсе не торопится прятаться от неведомой опасности. Казалось, он совершенно не понимает, что такое страх, да и любопытство куда сильнее.
– Я с вами останусь.
– Тогда принеси мою винтовку.
