Комиссариат располагался в реквизированном дворянском особняке, и в качестве камер временного задержания использовался просторный, удобно поделённый на несколько небольших помещений подвал. Здесь содержали подозреваемых по одному-два дня, перед тем, как отправить в Консьержи. Делопроизводство и в комиссариатах, в трибунале велось споро, потому большая часть камер обычно пустовала. Сейчас там, насколько было известно Пьеру, находился лишь его визави.
Возле камеры дежурил только один солдат. При виде Пьера он вскочил, заученно щёлкнув каблуками и отдав честь.
- Вольно, - кивнул Пьер. - Мне надо поговорить с арестантом. Не мешайте нам, вам ясно? Если я кому-нибудь понадоблюсь, можете постучать, но входить не смейте.
Он говорил сухим официальным тоном, глядя мимо солдата - так, как обычно отдавал приказы приставам. Тот снова щёлкнул каблуками, давая понять, что приказ выполнит в точности. Что ж, Пьеру оставалось только молиться богу роялистов, чтобы так и было.
- Как он себя ведёт? - посмеиваясь, спросил Пьер, пока солдат, гремя ключами, отпирал камеру. - Не буянил?
- Никак нет, гражданин комиссар. Может, прикажете...
- Выполняйте свои обязанности, - оборвал его Пьер. Капрал в третий раз щёлкнул каблуками. Пьер переступил порог, послушал, как закрывается за ним дверь, как поворачивается в замке ключ и гремят засовы, и только потом поднял голову.
Временная тюрьма комиссариата не могла похвастаться особыми удобствами. В камере находился лишь грубый топчан с тощим соломенным тюфяком и деревянный горшок для нужды. Окон в подвале, разумеется, не предусматривалось, и, когда дверь запиралась, арестант оказывался в кромешной тьме. К счастью, свечи Пьер взял с собой, и в их неровном свете теперь мог разглядеть Лабрена. Тот лежал на топчане, вытянув ноги и заложив руки за голову. Его лица Пьер не видел.
Помедлив секунду, он поставил подсвечник на пол. Огоньки тревожно колыхнулись в спёртом воздухе изолятора. Здесь было очень сыро и душно. Пьеру нечасто доводилось допрашивать арестантов прямо в камерах, и он это не любил. Случай, впрочем, был совершенно особый.
- Добрый вечер, гражданин, - тихо сказал Пьер.
Лабрен всё так же лежал, заложив руки за голову, и не двигался.
Пьер ступил на шаг вперёд, потом ещё на один.
Лабрен спал. Крепким сном смертельно уставшего и измученного человека, которому уже плевать на всё, и у которого только и осталось радостей, что забытьё без сновидений. Во сне его лицо утратило привычное уже Пьеру насмешливое выражение, оно было строгим и спокойным, и в нём не осталось ни капли надменности. Ну, ещё бы - играть-то не перед кем. Вы называете нас плебеями, господин аристократ, только почему-то не гнушаетесь играть перед нами паяцев.
Пьер смотрел на него и думал, какого чёрта он здесь делает. Он ждал очередной словесной перепалки, которая должна была закончиться жарким сексом, но арестант на сей раз не был настроен играть с ним. Для тебя это игра, Пьер, сказал в его голове голос Монуара, а парню здорово досталось в то время, пока ты нежился в ванне и лопал яблочные пироги Розины. И он, наверное, напуган. И неопределённостью своей участи, и тем, что не знает теперь, чего от тебя ждать. Последнего я и сам не знаю, подумал Пьер.
Он уже почти развернулся, чтобы уйти. Это могло показаться странным приставу, но в тот момент Пьер об этом не думал. И он действительно собирался уйти. Стал поворачиваться - и краем глаза заметил... хотя нет, скорее - просто почувствовал молниеносное движение за спиной.
Треклятый роялистский щенок!
Думать времени не было. Прежде чем стать революционным комиссаром, Пьер долгое время прослужил строевым пехотинцем, и боевые рефлексы въелись ему в подкорку намертво. А этот мальчишка в лучшем случае был неплохим фехтовальщиком, о чём, кстати, говорили и виденные Пьером мозоли на его ладонях. Но тут у него не было шпаги, и всё решала банальная физическая сила.
Пьер молниеносно выкрутил рванувшуюся к нему руку и тут же зажал ладонью рот, раскрывшийся для крика. Потом швырнул Анри на стену, впечатав в неё лицом и заламывая руку арестанта ещё выше. Колено он всунул Лабрену между ног, уперевшись бедром в его ягодицы, прижав к стене своим телом и не давая шевельнуться. Свободная рука Анри, стиснутая в кулак, яростно ударила в шершавую стену камеры.
- Один звук, и завтра твоя башка полетит с плеч на хрен, - прошипел Пьер ему на ухо.
Анри замер. Пьер почувствовал, как шевельнулась под ладонью его челюсть, и стиснул крепче, думая, что щенку вздумалось кусаться. Губы Лабрена были горячие, как огонь - странно горячие (да у него, небось, лихорадка...). Пьер снова усилил хватку, когда они разжались... и вздрогнул всем телом, ощутив прикосновение к ладони чего-то куда более горячего.
