Розина опустила глаза. Ну ещё бы она стала возражать. Пьер и без того не обязан был отчитываться перед ней. Хотя порой взгляды, которые бросала на него хозяйка, вынуждали его усомниться в этом. Пьер ей нравился - хотя он подозревал, что всё дело в его статусе. Быть женой комиссара Конвента почётно и безопасно - меньше риска, что с обыском нагрянут ищейки, или твоё имущество вдруг конфискуют во благо народа, или тебя отправят на гильотину за то, что в твоём буфете хранится лишняя краюха хлеба. Хотя дело было не только в этом, и в глубине души Пьер это понимал - может, потому до сих пор не поставил её на место. Впрочем, она, кажется, догадывалась, что он предпочитает мужчин.
Он шёл по набережной, сунув руки в карманы и подставив лицо ветру. Было прохладно, временами накрапывал дождь, и Пьер ощущал кожей обжигающе холодные капли. Сегодняшнюю ночь он почти не спал, метаясь по постели в бессильном внутреннем диалоге с воображаемым Монуаром. Воображаемым не только потому, что самого Монуара там не было - просто если бы подобный разговор и состоялся, то был бы гораздо более коротким.
За то время, что Пьер работал в комиссариате, к нему неоднократно приводили утончённых аристократов обоего пола, при одном взгляде на которых у любого нормального мужика вставало. Он знал, чем заканчиваются такие авантюры. На гильотину жертва страсти и её мучитель обычно поднимались бок о бок, даже если злоупотребление не приводило к побегу заключённого. Впрочем, последний вариант Пьер не рассматривал. Его тянуло к Анри Лабрену со страшной силой, и всю эту ночь он провёл в терзаниях, стоят ли несколько феерических оргазмов такого риска. В итоге решил, что стоят, но вопрос о том, стоят ли они свободы Лабрена, он даже не ставил. Пьер не был приспособленцем - он верил в идеалы дела, которое отстаивал. Нельзя было не верить и делать эту работу. А он делал её. И делал хорошо. Он ловил контров и предавал их народному суду, и это было то, что у него получалось лучше всего. Порой, глядя, как прелестная головка, отсечённая от юного гибкого тела, летит в корзину из-под ножа тётушки, он испытывал сожаление, но угрызения совести - никогда.
Что ж, теперь у него появился неплохой шанс их заполучить.
Одна ночь, твердил про себя Пьер, меряя шагами грязную мостовую. Только одна ночь. Я удовлетворю свою похоть и... и что потом? Спокойно подпишешь протокол и умоешь руки? Если парень и правда из контров - да, тут же ответил себе он. Я ведь просто до сих пор не ставил себе цели выяснить это наверняка. Не ставил, потому что знал: имея на руках неопровержимые доказательства, я просто не смогу сделать ничего иного, кроме как отдать его трибуналу. И моя совесть не оставит мне времени даже на то, чтобы стащить с него штаны и вбить мою разгорячённую плоть в его тело...
От этих мыслей у него снова началась эрекция. Под пальто её никто не мог заметить, но Пьер разозлился. Проклятье, он уже совершенно себя не контролирует. Нельзя же так! Но бледное небритое лицо с глубоко запавшими глазами всё так же маячило перед мысленным взглядом, и Пьер расслабился. Он уже давно понял, что искушение проще всего одолеть, поддавшись ему. Единожды - пока оно не успело набрать сил и опустошить тебя окончательно, полностью подчинив себе.
Один раз, думал Пьер, ступая во двор комиссариата. Один раз, и всё.
День прошёл в обычной рутине - с остатками банды Бавилля разобрались накануне, новых облав вчера не проводили, и работы было мало. Пьер отпустил Филиппа на час раньше, невероятно его осчастливив - была пятница, а по пятницам секретарь Пьера встречался со своей невестой, дочкой мелкого буржуа. Так поступил не он один - пятничным вечером всех тянуло поразвлечься. К семи комиссариат почти опустел. Пьер ещё часа полтора провозился с бумагами, внутренне подрагивая от нетерпения. Потом, выглянув в коридор, наткнулся нарочито рассеянным взглядом на одинокого пристава, дремавшего на стуле перед кабинетом напротив.
- Эй, старина, не пора ли вам в кабак? - серьёзно спросил он. Пристав вскинулся, ошалело завертел головой, засмущался, но улыбка комиссара приободрила его - Пьер умел улыбаться обаятельно, когда хотел.
Избавившись от пристава, Пьер окинул взглядом беспорядок на столе, освещаемый шестью толстыми канцелярскими свечами. Опасно было оставлять их среди вороха бумаги, но всё должно было выглядеть так, будто Пьер отлучился на минуту - на случай, если к нему заглянет кто-то из заработавшихся коллег. Подумав, Пьер взял с собой двойной подсвечник. Потом, вздохнув и мысленно пожелав себе удачи, закрыл дверь кабинета.
Камеры временного содержания арестантов находились в подвальном помещении комиссариата и почти всегда пустовали - здешнее судопроизводство велось в бодром темпе, и редкий гость этих приветливых стен оставался в них дольше, чем на день-два. Анри Лабрена ждала та же участь - завтра Пьер собирался заняться им вплотную, и с большой вероятностью - отправить к тётушке. Но это завтра, подумал он, а сегодня, мой мальчик, нам предстоит долгий разговор.
