Я выбрала момент, когда, в соответствии с прочитанным, показатель должен был бы быть наименьшим, и отправилась на анализ крови. Через пару дней после сдачи анализа я пришла на приём к Гинекологу, чтобы узнать результат. Когда секретарша открыла мою анкету, чтобы посмотреть, сколько я должна заплатить, я увидела на лежавшем в моей папке результате анализа, что показатель понизился. Счастью моему не было предела. Я долго ждала своей очереди и всё время представляла себе, как доктор зайдёт в экзаменационную, откроет мою папку и радостно мне сообщит: «Good News! Показатель стал ниже, и ультразвук был хороший, так что – всё нормально. Теперь мы оба спокойны. Иди и радуйся». Но не тут-то было. Он скептически посмотрел на мой улучшенный результат и строго сказал, что радоваться нечему, это ничего не значит, все опасения в силе, так как маркер всё равно повышенный и надо повторить тест через три месяца. Я рассказала ему, что мне несколько учёных из разных стран мира написали, что Агент СиЭй-125 – не диагностический тест, и он ничего не значит для недиагностированного человека. В ответ он только сказал, что ничего не знает и верит только тесту. Что-то во мне треснуло: слово может сильно покалечить.
Сразу стало темно и мрачно на душе, перспектива растянутого ещё на три долгих месяца ожидания мало меня вдохновляла. У меня началась бессонница.
В воскресенье, седьмого мая, я пошла в бассейн поплавать и посидеть в джакузи, уж слишком хотелось немного успокоить нервы. Вернувшись домой, я одела своего годовалого ребёнка, чтобы взять его на прогулку, собралась сама, и вдруг перед глазами у меня почернело – я только успела сказать маме: «Ой, я сейчас упаду в обморок». А дальше только помню, что очнулась от несусветной боли в голове, шее и спине, распластавшись на кухонном керамическом полу. Тут же подбежала мама, которая всё видела. Я не представляла, что может быть настолько больно. Придя в себя, я сразу же позвонила Гагику. Он задал несколько вопросов и решил, что если хуже не станет, то можно остаться дома и наблюдать.
Ночь была трудная, сильно болели голова, шея и спина, перед глазами всё непрерывно двигалось. На следующий день я всё же поехала в больницу, мне просканировли голову, сказали, что внутри гематомы нет, просто сотрясение мозга.
Шли дни, но мне становилось всё хуже и хуже, к уже имеющимся симптомам прибавились головокружение, тошнота, мышечные спазмы и непрерывная аритмия во всём своём разнообразии. Так прошли недели три, в течение которых я один раз побывала у своего терапевта. Его абсолютно не интересовало моё сотрясение, интересовал только один вопрос: почему я потеряла сознание? Меня же это абсолютно не интересовало, так как казалось вполне естественным после столь бурно проведённого месяца и в преддверии ещё трёх таких же. Он послушал моё сердце и, насчитав шестнадцать пропусков сердцебиения за одну минуту, решил в очередной раз заняться изучением моей аритмии. На меня опять должны были навесить монитор. Я просила его посоветовать, что же делать с сотрясением мозга, так как была обязана хоть как-то, но функционировать.
– У тебя сотрясение мозга, – услышала я в ответ.
– А что же с ним делать, как облегчить положение?
– Ну, если хочешь, пойди к невропатологу, – посоветовал терапевт, протягивая мне визитную карточку группы, где много хороших специалистов. Также он прописал мне установление монитора для наблюдения за аритмией.
На следующее утро я позвонила в офис невропатологов, где мне сказали, что поскольку я новый пациент, наискорейший визит может быть назначен на середину июля.
– Но у меня сотрясение мозга и мне плохо. Вряд ли мне в середине июля визит поможет, – кое-как выговорила я.
– Ничем не могу помочь, наши специалисты очень заняты, – с гордостью сказала секретарша.
Терапевт согласился похлопотать, чтобы невропатологи приняли меня пораньше. Спасибо ему и группе занятых специалистов, которые нашли время и согласились принять меня через каких-то четыре дня.
