В тот момент, когда Ёжка, наконец, машет мне рукой, время и сам воздух превращаются в густой кисель; словно скаковая лошадь я бесшумно выбегаю из туалета и, маневрируя между врачами, выходящими из кабинета, бегу к открытой двери. Я вижу ключ в замочной скважине и руку доктора-мужчины, провернувшего его, – доктора я отталкиваю особенно интенсивно.
Время снова ускоряется, и я слышу, как Ёжка верещит сзади. Кажется, об неё споткнулась бегущая на подмогу сиделка, которая спохватилась слишком поздно.
Если сейчас меня поймают – второго шанса уже не будет. Доктор между тем успевает схватить меня одной рукой, но я кусаю его за кисть, до хруста, и прорываюсь дальше. Жевательные мышцы – самые сильные в организме, док! Он стряхивает меня с руки, как собаку и отскакивает в сторону. Больно ударившись плечом об косяк, выскакиваю в проём двери – дальше идёт длинный коридор и ещё одна дверь: только бы она была открыта! Суматоха и столпотворение позади даёт мне время – бегу босиком по холодному полу, врезаюсь в дверь и дёргаю её на себя. Открыта! Да!
Затем ещё одна дверь – тяжёлая, распухшая от времени, ведущая на улицу – толкаю, навалившись всем телом: с трудом, но она поддаётся, и я оказываюсь на широком крыльце, где морозный воздух врывается в лёгкие горячими лезвиями.
Моему взору открывается сюрреалистичная картина: вся поверхность крыльца покрыта оранжевыми мандаринами. И все ступеньки тоже. Их – гора. Их – океан. Их – бескрайняя кучища. Мандарины? Кто заказывал мандарины? С разбегу смачно спотыкаюсь об них, со всего размаху лечу с крыльца на обледенелую тропинку и приземляюсь коленками на жёсткий лёд, протаранив руками мягкий сугроб снега сбоку.
Сзади слышится шум и топот: о, только не это! Джая! Где? Ты?
– Встава-а-ай! – хрипит Он с крыльца, упираясь в дверь руками – во все стороны от него летят большие белые перья; мандарины раскатываются и падают вниз, подпрыгивая на ступеньках.
Неуклюже вспрыгнув на карачки, я вскакиваю и бегу по тропинке прочь: она узкая и длинная, с обеих сторон ограничена низкими сугробами снега. Выбегаю на дорогу и бегу, – бегу прочь, босиком, в одном халате по обжигающему пятки насту дороги; в голове на фоне шума от прилившей крови и моего дыхания слышится родной, пыхтящий, оптимистичный голос Джая:
– К такому жизнь меня не готовила…
Вздрагивая, просыпаюсь: я лежу в своём гусином спальнике, в тепле, и нет ничего другого. Спальник внутри оказывается полон больших белых перьев: ищу, где он мог прорваться, но в утренних сумерках нахожу только большой оранжевый мандарин. Недоумённо разглядываю его, пихая разлетающиеся во все стороны перья обратно, внутрь спальника.
На пятках какие-то порезы, словно я всю ночь бежала по зимней трассе; коленки и ладони саднят, ободраны в кровь. И что мне с этим делать?
«Завершай и отпускай», – одинокой фразой звучит в моей голове хриплый голос Джая.
– Как? Как это сделать, Джая?
– Как-как… Известно, как! – тяжело вздыхает Он. – Наилучшим, наивысшим и комфортным образом.
Что бы это значило? Он замолкает, так и не объяснив, как это можно сделать.
Из всех мужчин только ветер и стоит слёз (Вера Полозкова).
С утра в лагерь приходят коровы: я узнаю это по громким крикам – девчонки кричат «Коровы!» и бегут их выгонять. Те недоумевают: зачем забор, если так много вкусной травы? Им надо пройти именно здесь. В заборе сделано несколько ворот и дыр, как будто специально для того, чтобы они не сотворили новых. Коровы прекрасно знают все входы и выходы на этот участок, и они с гордым достоинством проходят мимо, дожидаясь бегущих следом телят. Великовозрастные бычки иногда отстают и начинают горланить во всю мощь своих телячьих лёгких, а мамашки отвечают издалека трубными звуками, и в результате они воссоединяются.
Вид коров потрясает меня до глубины души. Они… как бы это сказать… ЧИСТЫЕ. В буквальном смысле! Совсем не те, фермерские с заскорузлыми сухими корками от собственного навоза на боках маститные коровёнки.
И ещё они – толстые. Похожи на огромные лайнеры, плывущие по спокойной глади воды; про маклоки и седалищные бугры можно только догадываться, и то, имея большое воображение и хорошо зная анатомию.
Насмотревшись до боли на фермерских тощих коров, с запавшими глазами и рубцами на тощих задах – доярки бьют их скребками, желая поднять для дойки – я не верю своим глазам, видя прекрасные создания, пахнущие силосом, детством и деревней.
Ребята выгоняют коров с участка, а я стою истуканом, ибо потрясение моё мегаглобально: чистые толстые коровы. Их есть.
…Днём Владимир Петрович раздаёт ребятам специальные подвески, к которым цепляется страховка – это два карабина, соединённые верёвочной петлёй. Один карабин идёт к поясу человека, второй – за страховочный трос, протянутый сверху трассы, так что при срыве человек не падает вниз, а остаётся висеть в воздухе.
