Внутри пещеры всё усыпано монетами – пол, похожий на кольчугу, блестит; по узким проходам приходится идти вприсядку. Выбираемся на одну из смотровых площадок, с которой открывается нереальный, грандиознейший вид на Катунь, похожую с этой высоты на голубую, размотанную до горизонта материю. По обеим сторонам от неё лежат массивные горы, бесконечно продолжающиеся за горизонт и перекрывающие друг друга спинами. Их поверхность целиком покрыта плотным ковром из деревьев с листвой в оттенках зелёного. Вдали этот цвет приобретает неземную голубоватую дымку, и чем дальше гора к горизонту, тем туманнее и бледнее её очертания.
На такой высоте и при такой панораме Эгогище уныло сворачивается в комок и имеет крайне пришибленный вид, ибо человек становится похож на маленькую песчинку, коих ветер выдувает из внутренностей древних пещер тысячами.
Выше начинается лес, и мы поднимаемся, цепляясь за верёвочные перила, протянутые от дерева к дереву: земля влажная и скользкая, и прежде чем поставить ногу, приходится выбирать место. На одном участке склон настолько пологий, что я карабкаюсь наверх при помощи Антона, который протягивает руку сверху.
Пройдя ещё немного, мы обнаруживаем две прибитые к дереву красные стрелки. Одна показывает направо, другая – налево. На обеих ничего не написано. Хм.
Вокруг – лес, обильно заросший растительностью. Кое-где обширными лужайками растёт низкорослый бадан. Исследуем тропинку. Возвращаемся. Потом исследуем другую тропинку – тоже не то. Антон выдвигает предположение, что мы свернули на длинный, многочасовой маршрут, поэтому нам приходится так же неловко, цепляясь за верёвку, спускаться вниз, чтобы вернуться на место.
– Анто-о-он! – капризничаю я, стоя сверху.
– Чего? – глухо вопрошает он снизу.
– Просто хочу предупредить, что вчера у меня закончилась страховка… – не имею ни малейшего понятия как можно спуститься вертикально по жирной и скользкой чёрной земле, не свернув себе шею.
Антон опять протягивает руку – неуклюже спускаюсь, схватившись за него и цепляясь за канат, привязанный к тонкому дереву, – дерево при этом склоняется и трепещет почти облетевшей от бесконечной тряски листвой.
Одна из пещер называется «Ноздри Дракона» – два огромных отверстия в горе действительно похожи на ноздри. Говорят, с другой стороны есть противоположная Драконова часть тела, на букву «Ж».
Спускаемся ниже. Здесь находится «Арка желаний». Надо, прислонив ладони к арке, загадать желание, а потом трижды обойти вокруг неё. Антон в это не верит, а я загадываю. На Алтае, что ни загадаешь – оно сбывается, и это моё заветное желание впоследствии тоже сбылось…
Потом забираемся на ещё одну площадку, где растёт берёзка, на которую привязывают ритуальные ленточки, которые по-алтайски называются кыйра. Нужна белая полоска материи, олицетворяющая чистоту помыслов и намерений. У меня в кармане есть чистый бинт – привязываю его, совершая ритуал. Здесь не загадывается никаких желаний.
Вид с площадки не менее очуменный, чем предыдущий, и не верится в то, что эти маленькие деревья внизу настоящие. Про эту площадку говорят: раньше, если муж подозревал жену в неверности, он хитростью заманивал её на эту гору и сбрасывал вниз. Если жена оставалась жива – значит, была верна ему, и муж должен был жить с ней, изувеченной, до конца своей жизни. Если нет – значит, стопудово, изменяла. Вот прям к бабкам не ходи: шлялась по мужикам, стерва! Откос этой площадки таков, что, полагаю, не выживал никто.
Острое воспоминание о сне с пропастью отталкивает меня подальше от края…
Про этот обычай, когда мы спускаемся вниз, кассирша рассказывает следующей группке людей, среди которых несколько женщин и один-единственный мужчина. Одна из женщин на середине рассказа, не подумав, восклицает:
– О-о-о… Я туда не пойду…
На что кассирша утешает её:
– Что вы боитесь? Вас же много, а мужчина – один.
И тут мужчина патетически восклицает:
– О-о-о… Тогда я не пойду!
Все смеются.
…Мы покидаем пещеры и территорию. Время уже послеобеденное, и я опять хочу есть. Возможно, я просто устала, и это усталость, а не голод.
– Анто-о-он… – умоляю о пощаде. – Дай сушек.
– Ты опять хочешь есть? – он снова удивляется, хотя должен уже привыкнуть к моему жору.
– Да, я хочу есть, и что с того? Дай сушек.
– Нельзя так много есть.
– Это не много!
Воистину, он что, генерирует энергию из солнечного света?
– Дай! Мне! Сушек! – начинаю нервничать. Меня срочно надо накормить, иначе я опять начну петь, как девочка из ужастика. Я уже выгляжу, должно быть, так же.
По пустынной дороге изредка проезжают одинокие машины. Сушек мне не дают.
Мы идём вдоль дороги, возвращаясь на Чуйский тракт, и я выбираю БГ, вытягивая ноты:
– Ка-а-ак харашо-о-о…. праснуца… а-а-ад… наму36!
Антона передёргивает, я это вижу и нарочно продолжаю петь прямо ему в лицо:
– В сваё-о-ом… уйутном… халастяцком флэте-е!
Он ещё терпит, и у меня есть шанс завершить куплет.
– И знать, что ты не должэ-э-эн ни-и-икккаму!
Антон резко останавливается, но меня распрекрасно несёт:
– Давать ат… чоты… Ни-и-икаму… на свете!
