«Все мои мечты! Все надежды на будущее! Вся моя жизнь! – кричится у неё в голове. – И чем только я думала? Дура! Ду-у-ура-а-а! Что мне теперь делать?».
– Она что, не хочет меня? – удивляюсь я всё больше.
Джая пожимает плечами. Молча.
«Аборт. Это единственно правильное решение. Аборт!», – продолжаю слышать я.
Женщина вскакивает, бежит к аптечке, выгребает оттуда всё, что есть и начинает выковыривать таблетки из блистеров. Кучка на столе стремительно растёт. Из-за нервных торопливых движений отдельные таблетки раскатываются в разные стороны и падают вниз, на пол.
«Я выгоню его оттуда. Никто не просил. Я не собиралась. Это ошибка. Ошибка!» – она неумолима.
– Джая… Но, ребёнок… Это же прекрасно! Это удивительно! – я говорю истинами.
– Да, да… – кивает головой Джая. Он всё это знает и так.
Мы оба смотрим на то, как женщина быстро, но аккуратно сгребает в ладонь всю горку таблеток, боясь уронить хотя бы одну, и решительно сыпет их в рот, после чего ищет, чем бы запить. Часть таблеток, видимо, горькая, поэтому она морщится, и с каждой секундой всё сильнее; из сжатых губ выбегает тонкая струйка прозрачной слюны. Она зажимает рот тыльной стороной руки, хватает чайник и хочет налить воды в мутный стакан, но в чайнике пусто.
– Что она делает? – в отчаянии кричу я. – Пускай она прекратит!
– Она слишком сильно не хочет ребёнка от нелюбимого мужчины, – поясняет Джая.
Женщина падает на колени, с грохотом отворяет скрипучую дверцу у тумбочки и выхватывает оттуда початую бутылку водки. Её ненависть к будущему ребёнку начинает закручиваться огромным чёрным смерчем вокруг, и эта зловещая воронка постепенно растёт. Медленные спирали, похожие на чернила спрута, сначала расползаются в воздухе, феерически растворяясь, а затем набирают обороты, цвет и силу. Громкими глотками женщина пьёт водку прямо из горлышка бутылки. После третьего глотка она истошно закашливается и роняет бутылку на пол: остатки водки с бульканьем вытекают на старый паркет.
Она кашляет и кашляет, сдерживая подступившую к горлу рвоту, и ползает по полу на карачках. Рвоты не наступает.
– И что, это поможет ей от меня избавиться? – в ужасе спрашиваю я.
Джая тяжело вздыхает и молчит. Женщина опускается на пол, неловко заваливается боком и попеременно давит обоими кулаками на живот. Кашель постепенно стихает и прекращается. Вскоре она обмякает и перестаёт шевелиться, оставаясь лежать в этой странной скрюченной позе.
– Она что, умерла? – в отчаянии спрашиваю я у Джая в очередной раз – этого ещё не хватало!
– Спит, – констатирует Он. – Однако организм сильный. Утром она пожалеет о таблетках, а врач отговорит её от аборта.
– И она полюбит меня? – с надеждой в голосе спрашиваю я.
Джая уныло молчит, после чего, опять грустно вздохнув, отвечает:
– Этого я не сказал…
– Я не хочу так. Не хочу! – горько плачу.
Я – ещё не выношенный и не рождённый ребёнок, обречённый с самого начала на ненависть, – на долгую, мучительную, ежесуточную ненависть, будучи вынужденный находиться в её эпицентре. Рождённый в муках, удушенный пуповиной, с силой вытащенный за голову. Сопровождаемый проклятиями мамы и отлучённый от груди с самого рождения.
Потом будут бутылочки с мерзкими смесями и противной резиновой соской. Мне подсунут суррогат, имитацию любви и научат довольствоваться этим. Я буду выживать. Вопреки. Отчаянно сопротивляясь. Я сильный. Даже таблетки не смогли меня убить. Даже её кулаки и ненависть. Всё это только сделает меня сильнее. Я буду кричать, требуя любви, в полный голос – маленьким детям можно. Крики будут затыкаться соской, наказываться холодной кроваткой, стоящей в пустой бездушной комнате. Мне страшно от тотального одиночества здесь, на земле: я кричу и кричу, пока голос не становится хриплым, а лицо – красным и опухшим. С конвульсиями и истерикой. Мне катастрофически нужна любовь, – та, которая окружала меня там, «дома». Вместо этого меня учат отлучению, безразличию, причинению боли, имитации любви, – причём на моём собственном примере.
Её муж будет ненавидеть тот детский плач так же сильно, как и меня самого; вынужденный оставаться рядом с женщиной, которая его не любит, и поэтому не способной давать ни энергию, ни силу. Истощённый отсутствием положительных эмоций и постоянными упрёками, ставший импотентом и, в конечном итоге, бросивший нас – его даже не в чем обвинить.
Потом я перестану плакать – нет смысла оплакивать это дальше. Сердце, такое чувствительное и нежное, доверчивое и доброе, закроется тяжёлой дубовой крышкой; громким эхом, отдающим в пространство, прозвучат забиваемые в неё гвозди.
Это хуже смерти, потому что я вынужден буду жить в этой оболочке, с мыслями об освобождении смертью. Нет ничего тяжелее, чем продолжать жить без любви.
