Слева от дороги и параллельно ей течёт речка. Справа – вездесущие гористые склоны. Палатки не раскинешь – нет подходящего места, и мы идём, углубляясь всё дальше и дальше. Навстречу едет легковая машина, качаясь, как лодка в шторм. Внутри сидят такие недовольные люди, что даже спрашивать у них ничего не хочется. Молча пропускаю их, прижавшись к обочине и, проезжая мимо, машина поднимает белую пыль грунтовки с дороги. Доходим до сеновала, который сделан как огромный сарай, продуваемый со всех сторон, и внутри него лежит приличный запас из скрученных рулонов сена, – видимо, заготовка для зубров на зиму. Возле сеновала сидят две собаки, и они не привязаны. Лают, не приближаясь, то есть просто предупреждают, что нам надо идти дальше, не задерживаясь. Идём.
Рядом с дорогой растёт конопля: мимоходом смотрю на её красивые тоненькие разлапистые листочки. Некоторые приезжают на Алтай за этим, но местные рассказывают, что именно эта конопля «не вштыривает», а есть отдельные территории, где растёт «та, что надо». Мой ликбез довольствуется созерцанием вида растения без углубления в суть вопроса.
Бесконечная дорога до зубров, наконец, заканчивается, и перед нами предстают деревянные ворота и склон, ведущий наверх к деревянному дому, рядом с которым, на скамейке сидит статный мужчина.
– Здравствуйте! – кричу я, медленно, но верно заползая на склон, отчаянно пыхтя.
– Зубровый питомник здесь? – спрашивает в свою очередь Антон.
Тот смотрит на нас оценивающе и, не сразу, но отвечает:
– Здесь.
Рядом с ним бегает рыжая кошка: она приветствует нас тем, что начинает тереться о ноги.
– Я посижу. Можно? – спрашиваю я риторически, сваливая рюкзак на скамейку и оседая рядом с ним.
– Ты что ж супругу свою так утомил? – обращаясь к Антону, беззлобно спрашивает Василий – так зовут мужчину.
– Ну, во-первых, она мне не супруга, – отвечает Антон, тоже садясь на скамейку, и не находится, что сказать «во-вторых».
Почему-то мне и это обидно слышать: мог бы прикинуться хотя бы, что мы вместе.
Впрочем… Что за бред. Откидываюсь назад, закрыв глаза. Капец. Можно я останусь здесь? Вот прямо здесь, навсегда. Можно-можно?
Разговариваем. Оказывается, Василий в прошлом тоже работал ветеринарным врачом.
– Как здесь можно остаться, чтобы жить? – спрашиваю его тоскливо, как будто за этим и шла в такую даль.
– Да как… Вон, в Чергинский совхоз иди и работай. Авось дом дадут. И зарплату пропишут. Тыщ десять-то будешь получать.
Сижу, закрыв глаза. Какой тут прожиточный минимум, интересно…
– Только надо будет последы отделять. Прививки там… Отёлы… В совхозе тысяча голов.
– Тысяча… – как тень повторяю я. – Не, тысячу мне не потянуть.
– Да смотря на какое отделение поставят…
Не тешу себя надеждами. И в годы-то былой молодости, когда я работала в совхозе, было нелегко. Ночные отёлы – и это после физически тяжёлого трудового дня. Маститы, эндометриты, последы, прививки, кашляющие или дрищущие телята, необходимость в хлам ругаться с доярками и телятницами плюс неопределённость: позовут на вызов или нет, – всё это утомляет и истощает.
Там корова сломала мне нос, ударив рогом в лицо. А сколько раз я падала в кормушку во время взятия крови, когда тёлка начинала бешено скакать… Кровь приходилось брать два раза в году у всех… Один раз корова даже наступила на упавшую меня – к счастью, сама же испугалась мягкой «земли» и не стала переносить вес тела, а перескочила, побежав дальше… До сих пор лечу эти травмы.
Где же выход…
– Я работал врачом, но потом директор меня уволил. Почему? Частники затаскали. Бычка кастрируй, жеребца кастрируй… Две недели на работе не появлялся, – рассказывает Василий спокойно и рассудительно, чем определённо нравится мне: – Директор меня поймал и говорит: «Слушай, ты на работу-то когда придёшь?». Я ему: «Да не могу дойти никак, видишь? Увольняй, что». Написал заявление. На следующий день просят обратно вернуться, а я уже – ни в какую. Потом звонят: «На зубрятник пойдёшь работать?». «Зубры? Кто такие?». Ну вот, работаю уже сколько лет, без отпусков и выходных. В пять утра встаю, запрягаю коня и еду осматривать территорию. Пересчитываю их. Пятьсот гектаров земли здесь.
Он рассказывает, отвечая на мои вопросы. Про то, что кони здесь в большинстве своём все подкованные, потому что если лошадь оступится в горах, поскользнувшись, то упавший всадник наверняка убьётся, упав на камни. Про то, что сейчас в его подчинении сорок восемь голов зубров – чистокровных, беловежских. Про то, как тяжело поддерживать поголовье – самка приносит потомство редко: раз в два года, а кормит телёнка до года и десяти месяцев.
– Ну всё, отдохнули? – весело спрашивает меня Василий. – Пошли смотреть?
– Да, – соглашаюсь я, шумно выдохнув, хотя сидела бы тут вечно.
Идём к большому, огороженному деревянными брусьями загону. Василий открывает большие ворота, проходим внутрь. Мы приближаемся к небольшому стаду – это самки с телятами: они едят траву, опустив головы вниз. Шерсть у них шоколадного цвета. К людям, видимо, привыкли – спокойно продолжают есть, завидев нас.
