Оказывается, что он на своей легковухе собирается как раз обратно, к дороге. Сажает нас к себе в машину, едем. Ворота на этот раз оказываются открыты – въезжает трактор, гружёный сеном, – поэтому мы беспрепятственно покидаем территорию маральника.
У дороги расстаёмся и идём за рюкзаками.
Хозяин дома, Иван Алексеевич, увидев нас, выносит три табуретки. Я в это время начинаю втискиваться обратно в ботинки, вылезая из шлёпанцев.
– Куда обуваешься? – предвосхищает он мой уход, усаживаясь поудобнее. – Рассказывайте! – и показывает рукой на две другие табуретки.
– Да что рассказывать, – говорю я, грустно констатируя: – Маралов мы не увидели: мужики сказали, что они ушли за перевал.
Иван Алексеевич вскакивает с места, громко кричит «СУКИ!» и убегает в дом, едва не проломив дверь плечом. Спустя три секунды он выбегает обратно и застывает на крыльце с огромным капитанским биноклем в руках, стёкла которого отливают синим перламутром. Неподвижно стоит, глядя в бинокль. Ещё через несколько секунд уже спокойно произносит:
– Да… действительно не видать…
После чего опять исчезает в доме, унося бинокль, и затем возвращается обратно. Садится на табурет, мы начинаем разговаривать. Вернее, мы с Антоном больше слушаем.
Оказывается, Иван Алексеевич очень хорошо знаком с мараловодством: он сам организовал когда-то несколько маральников, и был одним из тех, кто первым решился войти в этот бизнес. Никакой поддержки малому предпринимательству в его лице не было, и он очень увлекательно рассказывает, как бегал, пытаясь отстаивать возможность заниматься оленями. Про то, сколько бумажек приходилось подписывать, и как ушёл в долги, оплачивая налоги, и как выходил из них, и какие глупые чиновники бывают.
– … я тогда взял задницу в горсть и побежал быстрее переоформлять всё это дело на ИП… – рассказывает он сбивчиво и эмоционально.
Судя по всему, в бизнесе он особо не преуспел – богатством вокруг и не пахнет. Вспоминает, как водил туристов по тайге, по одному виду дерева определяя, как выйти обратно на тропу.
– Один парнишка там провалился, – повествует он. – Шурфы – знаете, что такое? Нет? Это такие ямы, которые остаются после разведки полезных ископаемых. Глубокие они. Так вот один парень туда провалился: как шёл – так вниз и ушёл! Ещё бы ничего, но на дне ямы кости лежали: животные падали туда и погибали. Во-о-от он давай голосить! – смеётся Иван Алексеевич, бесконечно поправляя свою панамку рукой: сдвигает вправо-влево, как будто помогая этим жестом себе рассказывать.
Затем его рассказ переходит на службу в армии. Мы с интересом слушаем про то, как однажды прапорщик надоумил их пойти охотиться на уток. Из пистолетов, ага. Рядом с государственной границей.
– Дело к осени. Холодно уже было, – рассказывает Иван Алексеевич, посмеиваясь: – Прапор меня и спрашивает: «А подстрелишь если – кто доставать будет? Вода-то холодная». Говорю, что, мол, не боись, сплаваю.
Мол, если вода жидкая, значит, тёплая. Стрелял он отменно, как любой алтайский охотник – в глаз белке попадал – так что утку подбил с первого раза, и брякнулась она в воду. Разделся Иван Алексеевич до трусов и поплыл.
– Подплываю на спине к берегу, зажав утку в зубах, – говорит, – и так вальяжно, знашь, плыву, вяло руками перебирая. Тут меня на берегу и встречают, дулами в лицо тычут. Наши все арестованы уже, чуть ли не под трибунал обещаны. И главный-то их говорит: «Ну, бойцы… Если бы не этот… ПЛОВЕЦ… То точно под суд пошли бы. Устроили перестрелку возле государственной границы!». Отпустили нас тогда.
Мы хохочем. Иван Алексеевич, довольный реакцией, привычным жестом поправляет панамку на голове, после чего рассказывает про свою семью:
– Жена моя одно время тут повадилась покупать эти… полуфабрикаты всякие. Суп в пакетике купила один раз и наварила его: есть невозможно. Я ей и говорю: «Ты когда-нибудь задумывалась, куда девается недоеденная еда из московских ресторанов?». Она смотрит на меня: «Куда?». Я ей и говорю: «А её сушат и в такие вот пакетики пакуют, чтобы дураки потом покупали».
Тут он замолкает, поправляет энергично панамку и кричит:
– Пожалел, что сказал! Она как встала из-за стола! Я чуть сквозь стенку так и не ушёл. Целую неделю потом домой не пускала. Только во двор коня заведу, она уже на крыльце стоит – руки в боки. Я ей: «Понял, понял… коня только поставлю…». Ставил коня в сарай и – вон со двора. Она у меня крупная очень…
Надеюсь, он не сказал ей до кучи, что она ещё и «крупная»…
Солнце неминуемо опускается всё ниже, и нам надо идти. Наконец, прощаемся.
– Спасибо, что присмотрели за нашими рюкзаками.
– Да что бы с ними стало… Они бы и через полгода тут стояли…
– Всё равно спасибо: так бы мы с ними сходили, да ещё и зазря… – отвечаю я.
Выходим за калитку, идём на выход из села. Антон жалеет, что не попросил зарядить гаджеты, но вспоминает, что в селе сегодня всё равно отключали электроэнергию. Рюкзаки горячие – несколько часов простояли под палящим алтайским солнцем.
Ты пожалеешь, но тебе понравится.
