Мощный разряд тока, проходящий через лоб, оглушает. Свинья, подпрыгнув в крике, падает на бок и дальше едет уже боком. На самом верху, на высоком крутящемся стуле, сидит забойщик. Он методично тыкает каждую приезжающую к нему свинью копьём, с подведённым к нему электричеством – это на случай, если она оглушена неполноценно.
Дальше на задние ноги свиньи надеваются цепи, которые цепляются к верхнему транспортёру, постепенно уходящему под потолок – так оглушённое животное оказывается висящим вниз головой и медленно едет по конвейеру, начиная превращаться в мясо.
Сначала происходит кровопускание. Забойщик делает два глубоких надреза на шее у висящей свиньи – справа и слева, и из них мощным потоком начинает литься алая пульсирующая кровь. К струе подбегают женщины, волоча большие алюминиевые бидоны: их несколько, на каждой надет клеёнчатый длинный передник, до самого пола закрывающий голенища сапог. Вернее, не до пола, а до решётки, по которой они ходят.
Эта металлическая решётка выше уровня пола, и на её прутьях кровь застывает длинными блестящими сосулькообразными сгустками.
Я вижу это каждый день. Смерть, и не одна, происходит на этом самом месте под равнодушные, уставшие, привычные к ней взгляды.
Подхожу к кровавому ужасу, вытянув нож в руке, и надо подняться наверх, к остальным. Моя работа заключается в том, чтобы нанести глубокие зарубки на ногах трёх последних свиней из каждой партии – их приходит несколько, отовсюду, и где-то там дальше по транспортёру кому-то надо знать, где окончание одной и начало другой. Я поднимаюсь по скользким кровавым ступенькам наверх, ощущая отвращение и тошноту. Вот они, эти три оглушённые свиньи, из горла которых струйками стекают остатки крови – основную женщины с бидонами уже собрали. Берусь за свиную ногу рукой: она тёплая. Свинья начинает дёргаться в предсмертной конвульсии, как будто танцуя в воздухе.
– А-а-а! – ору я, отпуская её. Нож при этом летит вниз, пролетает сквозь прутья решётки и падает на пол.
Все смеются. Мои руки в крови, и нож – внизу, под решёткой.
– Давай помогу, … (
Свою кличку он получил за то, что, когда конвейер ломается, Лёша писклявым детским голоском кричит на весь цех: «Алё-ё-ё!», предупреждая об этом остальных. Сейчас он ловко делает зарубки на ногах у всех трёх свиней, выполняя мою работу: шесть ног, шесть зарубок.
Ошеломлённая, забываю поблагодарить его. Медленно, держась за металлические перила, спускаюсь вниз, чтобы найти свой нож. Вижу его, лежащим на толстом ярко-красном сгустке крови, покрывающим пол под решёткой. Наклоняюсь и иду на полусогнутых – сверху капают капли крови мне на голову и за шиворот. Сгусток рыхлый и скользкий, продавливается под сапогами. Да что же это…
Наконец, я добываю нож, выбираюсь наружу и иду его мыть. В оглушающем шуме, созданном криками свиней, громыханием транспортёров и шумом воды, не замечаю, как сзади ко мне подкрадывается нализавшийся в стельку Гена. Зычно гикнув, он тыкает меня под рёбра двумя пальцами обеих рук.
– А-А-А! – ору я, подпрыгнув и со всей силы резко опускаю вниз руку с ножом, лезвие которого попадает на край раковины. На обоих остаются глубокие зарубки.
– Не бойся, – прямо мне в ухо нежным голосом торжественно поёт Гена.
Во мне копится нечто ужасное. Руки дрожат. Я вся в крови и на взводе. Оборачиваюсь. Гена видит мои глаза, полные бессильной ненависти и куда-то стремительно исчезает.
Выхожу из цеха и вижу, как ту самую жерёбую лошадь ведут из загона в соседний убойный цех, – цех для коров и лошадей. О, нет!
– С-с-стойте! Подождите! – кричу я, но лошадь уже в помещении, на полу которого лежит резиновый коврик, а наверху сидит забойщик с длинным острым копьём.
Он меня не слышит.
– СТО-О-ОЙТЕ! Её нельзя убивать! – кричу я громче, сильно волнуясь и переживая.
Лошадь смотрит на меня большими выразительными глазами сквозь решётку, повернув голову.
Наконец забойщик замечает меня:
– Отойди уже.
– Подождите! Тут один мужик приходил, хотел её забрать… Вниз увести сказал. Подождите его!
Забойщик только усмехается и метким ударом тыкает лошадь копьём прямо за ухом. Оглушённая, она подпрыгивает и падает на пол… Я оседаю тоже.
– Вот же, … (
Где это я… Лежу на кушетке в комнатке, где бригада забойщиков обычно пьёт чай. Это Аннушка – старушка, работающая в бригаде.
– Её забили, да? Забили? – пытаюсь узнать про лошадь, приподнимаясь на локте.
– Да, да, жалко их всех, жалко. А что поделать? Кому-то же надо этим заниматься, – вместо ответа нарочито горько говорит она, и дальше я уже не спрашиваю. Аннушка добавляет: – Давай, вставай. Тебя там ждут. Новую партию заканчивают. Держи.
И протягивает мой нож, с зарубкой на лезвии.
