Раскидываем палатки. Костёр. Ужин. Речка Сема, которая течёт здесь, довольно норовиста. Она неширокая, но течение бурлящее, того и гляди унесёт отмываемую кастрюльку или чашку. Моя ложка ныряет вниз, булькаю рукой за нею – к счастью, у берега неглубоко, и ложка втыкается между двух округлых придонных камней – в погоне за ней только слегка мочу рукав.
Воздух вокруг окончательно чернеет.
– Держи, – говорит Антон и дарит мне маленький фонарик. – Это мой запасной.
О, это очень мега кстати, потому что без фонарика ночью вообще кранты. Свой я потеряла, так что очень рада подарку Антона. Счастье – это свет.
Ночью всё так же близко над головой висят звёзды. Окружающая сгущённая темнота пугает и завораживает одновременно. Она живая, словно огромное, невообразимо бесконечное, но живое существо, которое держит меня на ладони и наблюдает, осознавая все мои страхи. Сколько ни кутайся в одеялки и в одёжки – всё равно видит насквозь. Каждую. Мысль. Внутренности скукоживаются от такого экзамена и обнажения. Слова в голове проявляются чётко и ясно, давая себя разглядеть, и не всегда они приятны. Даже наоборот – чаще хочется не думать вообще, но мысли приходят, толкая друг друга локтями, втискиваясь в дверной проём головы, – здесь, на Алтае происходит обострение внутреннего диалога, который вынуждает быть услышанным.
Надо бы, что ли, шлагбаум поставить. Или замок повесить. Сколько можно? Это вам не общественный туалет без дверей и стенок… Кыш-ш-ш отседова! Прочь из моей головы!
Разгоняю всю кишающую буквами шоблу.
Разбредаемся по палаткам сразу после ужина. Сидеть слишком холодно – ветер выдувает тепло, несмотря на одежду, и старит алые головёшки в костре, превращая их в серый пепел. Иногда слышно, как по дороге проезжают машины, но их мало. Ветер усиливается, шумит листвой раскидистых ветвистых ив, и рядом громко журчит речка. Почти всю ночь тревожно пребываю на грани сна и яви, в итоге измождённо проваливаюсь в сон. И под утро он приходит.
Чёрное, мрачное место. Пахнет сыростью и кровью. Я, в белой косынке, длинном синем халате и резиновых сапогах стою в огромном помещении с высоким потолком. В руке – увесистый нож, сияющий остро отточенным лезвием. Опять нож…
Иду по широкому и длинному коридору, справа и слева от которого находятся загоны, отделённые решётчатыми дверями. Подхожу к одному из них. Там стоит, глядя ясными выразительными глазами, серая лошадь и, судя по пузатому животу, она жерёбая. В соседних загонах пусто.
Это мясокомбинат, и загоны, где животные ждут своего конца.
Я добываю из кармана халата капустную кочерыжку и просовываю её между прутьями решётки. Ешь, лошадь… Та подходит, шумно нюхает кочерыжку и, наконец, забирает её мягкими губами с моей ладони. Сочно хрустит, жуя.
– Эй! – внезапно раздаётся сзади мужской голос. От неожиданности подпрыгиваю на месте, едва не поранившись ножом, который всё ещё держу в руке. Ко мне подходит мужик из здешних работяг: взгляд у него сальный, глаза недобрые. Говорит мне:
– Эту кобылу сегодня забить должны. Ты её вниз отведи на верёвке и там оставь. А я заберу.
После чего уходит, не оставив ни верёвки, ни других указаний. Даже не сказал, кто он. Верёвка. Где я возьму верёвку-то? И как отсюда спускаться вниз? Кто мне разрешит? Разве это не воровство? Не уверена, что смогу решиться.
Вопросы населяют мою голову, пока я хожу по мрачному убойному цеху в поисках верёвки.
– Ну ты идёшь, нет? – раздаётся зычный мужской голос. Это меня зовут работать.
Цех по убою свиней, первый этап, куда поступают живые свиньи. Они толстые, разноцветные: розовые, чёрные, рыжие или в пятнах. Такие большие, что спинами подпирают решётку, ограждающую сверху коридорчик, по которому они идут навстречу неизбежному. Не догадываются ни о чём, похрюкивают, чешут друг друга пятаками, толпятся в узком пространстве ограниченного коридорчика.
Сначала они приходят в просторный загон, где их моют – тёплые струи воды льются прямо из-под потолка, поливая спины и головы, и хрюшки блаженствуют: мыться они любят. Влажный пар разносится по помещению вместе с запахом чистых свиней.
Один из мужиков, низкого роста, с помятым кривоватым лицом, загонщик по имени Гена, кричит мне:
– Скорее беги сюда! Смотри, смотри!
Что там? Послушно подбегаю.
Чёрный хряк напрыгнул на свиноматку и орудует на ней. Брезгливо отворачиваюсь под гомерический хохот Гены. Его жажда подглядывать отвратительна так же, как и неизменная добронравная улыбочка, и умилённые светло-голубые глаза. В таком озабоченном виде он хватает меня за грудь и пытается прижать в этом узком коридоре к стене, омерзительно дыша перегаром в лицо. Вырываюсь из этого ужаса, отталкивая его и потрясая ножом, но Гена только ехидно хихикает.
Иду мимо коридора, где свиньи уже чистые; впереди их ждёт короткий резиновый транспортёр в виде дорожки, которая медленно двигается вверх. Свинья заходит на транспортёр, едет и в итоге замыкает висками две металлические пластинки, торчащие справа и слева.
