Ветер такой сильный, что специально сушить ничего не приходится – мы только успеваем позавтракать, а тент и палатка уже сухие. Пакуемся.
– Пойду стираться, – предупреждаю Антона.
– Стираться? – он удивлён, и это слабо сказано, потому что надо идти.
Всё равно я быстро стираю в ледяной воде мелкое бельё, и ветер высушивает его за несколько минут, пока я собираю палатку. Антон уходит чистить зубы, а я остаюсь с вещами.
Рядом проходит тропа, и на ней появляются двое местных мужиков, которые сурово смотрят в мою сторону, проходя мимо. Жизнерадостно, в своём репертуаре, здороваюсь. Отвечают, и один из мужиков на ходу спрашивает:
– А не одолжите сто рублей? В долг?
Я теряюсь. Неожиданно, однако.
– Не, – говорю неуверенно. – Мне бы кто дал…
– Ладно, – говорит мужик, не останавливаясь.
Так они и уходят.
Как там у Шекспира… «В долг не бери и взаймы не давай; легко и взаймы потерять и друга». Вспомнилось, как талантливо один приятель выпросил у меня однажды денег:
– У тебя, я смотрю и денег не попросить…
– … Много надо?
Называет.
– Держи, – даю.
Кладёт в карман. Через пять минут говорит, предупреждающе:
– Ну… Ты же понимаешь, что я их тебе не отдам?
Хохотала. Нет, тогда он позволил жить в своём доме, так что всё нормально. А в долг я никому не даю. И ещё заметила: если близкая подруга просит денег, значит, скоро перестанет быть подругой, потому что, когда речь заходит о деньгах в долг, человек перемещается внезапно на какой-то другой уровень.
Антон возвращается. Сидим на дорожку. Утро морозное, и ветер продолжает осыпать берёзовые семечки цыплячье-жёлтого цвета, – осень дышит нам в спину. Успею ли я доехать до своих яков, если мы сейчас планируем свернуть с Чуйского? И как мне поможет Антон с его летней экипировкой? Самого бы не пришлось спасать.
Вторая же машина, которую мы тормозим, останавливается: она легковая, белого цвета. Внутри – двое мужчин, оба едут из Башкирии, по делам. Как обычно, один весёлый и радостный, а второй – заспанный и уставший – и он, конечно же, за рулём.
В салоне играет заунывная мужская песня про суровую любовь на грани самопожертвования. «За тебя я отдам жизнь, ради тебя поднимусь ввысь и вновь упаду вниз», – серьёзным речитативом поёт мужской страдальческий бас. Как, интересно, он это себе представляет? Альпинист на Белухе, что ли?
Под эту песню мы едем дальше.
«За тебя я отдам жизнь и чистую совесть – самое дорогое, то есть». Хм… Что-то тут неправильно в этой песне. Ну нельзя так-то: ещё посадят мужика.
В большинстве здешних машин звучат исключительно зэковские песни: про голубей, летящих над зоной; про «приснится лес одинаковый. Одинаковый. Одинаковый». А тут – такое.
Не думала, что мужчины любят слушать про подобные розовые сопли. По всей вероятности, эту песню они оба слушают с самой Башкирии, и при нас она повторяется ещё трижды. Играет громко, несмотря на то, что мы едем по перевалам и кое-где наверху даже закладывает уши. Когда машина взмывает на горку, приёмник начинает барахлить, музыка пропадает, и мы едем в тишине, как будто духи горы сами говорят: «Убавь громкость. Выключи».
После третьего прослушивания один из мужчин говорит:
– Ребят, у вас нет с собой случайно флешки с какой-нибудь музыкой?
У меня, конечно, есть, но там сплошь мантры индийские – на отсечение привязанностей, на проявление Бога в образе Мужчины и ещё парочка замысловатых – так что я молчу, не решаясь предложить эту музыку после «Буду любить медленно, буду любить быстро. Скажи, как тебе захочется, киска»… Антон сдержанно отвечает:
– Нет, но в следующий раз обязательно возьмём, – и добавляет: – Хотя, вероятность того, что мы встретимся ещё раз – одна на миллион.
– Я могу петь! – кричу я радостно. Ну наконец-то!
Антон вздрагивает.
– Н-н-нет. Петь не надо, – почему-то отказываются все.
Они не знают, что теряет! Я умею петь! Честно! Откашливаюсь, но Антон отговаривает меня одним продолжительным немигающим взглядом, поэтому мы слушаем песню про самопожертвование для киски в четвёртый раз. Я уже практически могу подпевать, потому что идиотские слова быстро цепляются за извилины мозга. Лучше бы английский язык так легко учился…
Нас высаживают на развилке, не доезжая до Туекты, и она-то как раз и уводит с Чуйского вбок. Указатель гласит: прямо «Ташанта 328», направо «Усть-Кокса 216, Усть-Кан 95».
Мои яки – прямо, а мы уходим направо. В который раз мучительно преодолеваю свои сомнения в пользу выбора посмотреть на Алтай, не ограничиваясь только яками.
Идём по дороге, обогнув нескольких людей с большими сумками и баулами, голосующими на обочине: они стоят прямо на развилке. Кажется, таких людей суровые автостопщики и называют «тюленями», всячески ругая за то, что они готовы платить деньги, подрывая идею автостопа. И что они не умеют правильно «стопить», а только махают руками, как тюлени – ластами. Конкуренты, короче.
