Я отношусь к ним более лояльно, потому что на эту дорогу у всех одинаковые права. Мы проходим дальше, по мосту пересекаем маленькую речку, которая называется Туэкта. Антон замечает, что если есть населённый пункт с каким-то названием, то непременно рядом есть и речка, созвучная ему. Прямо за ней мы приземляемся на бетонные блоки, наваленные рядом. Машин нет.
Их просто нет.
Тихо.
Напротив, в огород, где редко посажена картошка, выходит из дому местный мужик. Какое-то время он внимательно смотрит на нас, потом интересуется:
– Куда едете?
Отвечаем, что в Усть-Кан. Он безнадёжно махает рукой, садится прямо на прогретую солнцем грядку и наблюдает за нашими успехами, которых нет. Потому что машин нет.
Ветер дует ровно и сильно, сверху печёт солнце. Полностью прячусь в парео, надев его на голову. Руки – в рукава. Пекло, как в пустыне. Как только замечаю поворачивающую в нашу сторону машину, вскакиваю, начинаю голосовать… Но все проезжают мимо. Мало того, что «в час по чайной ложке», так ещё не останавливается никто, и даже руками ничего не показывают!
Ох, да, приедем мы, пожалуй.
Возможно, мешает моё неосознанное нежелание уходить с Чуйского, удаляясь от яков. Когда двое желают одного и того же – оно по умолчанию исполняется быстрее, чем если думать в разных направлениях…
…Можно думать всё, что угодно, но факт остаётся фактом – уже два часа как мы сидим на месте, и ни одна из редких проезжающих машин не останавливается. Тем более, сегодня – воскресенье.
Из дома напротив выходит грустная женщина. С безысходным видом она начинает копать картошку, потому что её мужчина уже давно завалился спиной промеж грядок, и, похоже, он сильно пьян, несмотря на утро.
Хоспаде, женщина… Хочется спросить: «Зачем тебе такой мужик?». Вот уж где не любовь, а карма. Между тем она методично копает картошку, потому что если она не сделает этого, то зимой можно остаться ни с чем… Вернее, только с пьяным мужиком. А так есть шанс остаться с пьяным мужиком и с картохой.
Их дом сер и развален, неумело подтыкнут с одного бока какими-то брусьями, – жалкое зрелище. Задвигаю занавески своего парео, прячась от безысходного и душного мира.
Тут к нам кто-то подходит, и он останавливается прямо напротив меня. Это крупный мужчина – теперь я полностью в его тени. Моё лицо закрыто парео, и я созерцаю мир через узкую щёлку, спрятавшись от жгучего солнца. Бодро выглядываю из-за «занавески», любопытничая.
– О! – громко восклицает мужчина. – А я уж подумал, что ты мусульманка, что ли: лицо спрятано!
– Не! – поясняю: – Это от солнца!.. Здрасьте.
– Вот оно что.
Амыр – так зовут нашего неожиданного собеседника – мужчина довольно внушительного вида. Ходит с гладкой, деревянной, слегка искривлённой палкой. В другой руке держит белый большой мешок. Стоит твёрдо и прямо, как скала, опершись обеими руками на палку. Смотрит внимательно. Говорит медленно, взвешивая каждое слово:
– Во мне четверть крови – алтайской. Остальное – тывинская и монгольская. Я – как альбатрос, тоже люблю путешествовать.
Видимо, вид наших рюкзаков его и привлёк.
– Раньше далеко уезжал. А нынче приболел. Вот ездил в больницу. Сахар высокий. Прокололи меня, вроде полегче стало. Теперь ничего сладкого есть нельзя. Да я и готовить не умею. А то… вы пожили бы у меня. Один тут жил, так я его в тайгу сводил. И рыбачили мы с ним. Понравилось ему.
Потом Амыр спохватывается:
– Я сейчас за хлебом схожу и обратно вернусь. Думаю, вы ещё здесь будете.
Звучит не очень оптимистично, если учесть, что мы торчим тут уже полдня.
Он продолжает:
– Только зря вы тут стоите. Надо дальше идти. Во-о-он там, видите строение?
Смотрим в указанном направлении.
– Там можно воды набрать – она такая вкусная… – он поворачивается к Антону и находит сравнение: – Как красивая женщина, которую хочется любить и любить – такая вода. Пьёшь и не напиваешься. Сколько здесь живу, всё не могу напиться – вкуснее воды не пробовал.
Он уходит, прихрамывая, в сторону магазина. Мы идём до воды, набираем в обе бутылки и пьём. Действительно: вода изумительная, мягко растворяется в организме, кажется, ещё не достигнув желудка. Вкуса у неё как будто нет, и никаких посторонних привкусов тоже. Потрясающе.
Здесь почти открытая степь – ветер дует так сильно, что громко и непрерывно хлопает дверью стоящего рядом туалета. Всё это, наряду с пустынной дорогой и голой степью напоминает какой-то армагедонистый фильм. Мимо проезжает ещё пара машин, изрядно обогнув нас. Не только не останавливаются, но ещё и шарахаются. Мило.
Вскоре Амыр возвращается. В его большом мешке лежит одна-единственная буханка белого хлеба. Здесь, на Алтае, другого хлеба практически нет, только этот белый кирпич, при изготовлении которого в тесто кидают такое количество дрожжей, что пузырей в буханке больше, чем мякоти, – видимо, по-другому заниматься хлебопечением не выгодно.
Увидев нас на новом месте, он подходит, становится опять в свою позу – обеими руками опершись на палку – и продолжает рассказывать:
