Надеваем рюкзаки, прощаемся и идём.
Шаман, который подрабатывает таксистом. Хм. Впрочем… Почему бы и да?
…Выходим из Кырлыка. За спиной быстро и неумолимо наваливаются сумерки, и в этот раз они накрыты сверху угрожающими облаками чёрного цвета. Ни просвета, ничего. Облака висят, кажется, так низко, что готовы сожрать нас живьём. Здесь находится Кырлыкский перевал, и звёзды опускаются к земле очень низко. И, если по поверьям алтайцев даже на перевалах живёт большое количество духов, то что тогда говорить об этом месте, где живут одни алтайцы, да ещё и шаманы? Действующие, замечу, шаманы, которые проводят обряды!
Идём, не в силах убежать от наплывающего фронта почерневших туч. Если говорить о приметах, то тучка накануне не просто цеплялась за гору – и это была не тучка даже, а целый туманище, который заволок все горы в окрестности так, что они полностью исчезли в его пелене. Ой, не нравится мне всё это, да ещё на ночь глядя.
Дорогу нам перебегает кошка. Зажмуриваю глаза. С чего бы это я стала верить в приметы…
Темнота наваливается внезапно, и мы едва различаем дорогу, по которой идём. Машин нет. Я ползу из последних сил. Рюкзак напоминает один огромный булыжник. Перебираю в голове, что можно из него выкинуть и не нахожу ничего подходящего. Заметно отстаю от Антона.
Тут меня обгоняет, потряхивая занавесками на окнах, барнаульский автобус – это большой икарус, наполненный изнутри теплом и уютным голубоватым светом в окошках.
– Э-э-э… – только успеваю сказать я, подняв руку.
Тут бы мне закричать что-нибудь вроде: «Анто-о-он! Лови авто-о-обус!», но вспоминаю, что мы выбрали не ехать на автобусе и поэтому молчу. Хотя надо было ехать, пускай даже за деньги, и пускай даже мы приехали бы в Усть-Коксу ночью. В любом случае – пока все эти мысли пролетают в моей голове, орать становится слишком поздно.
Так же бодро автобус проезжает мимо Антона и удаляется, поглощённый чёрными сумерками, а мы остаёмся на мрачной холодной дороге. Догоняю остановившегося Антона.
– Автобус. Ты видел?
– Ага, – подтверждает Антон. Кажется, в его голове пролетели те же самые мысли.
Значит, это не мираж. Уже хорошо… Мощно тру виски пальцами.
– Чего делать-то будем? Ночь уже.
Антон молчит и идёт дальше. Ползу следом. Уходим с дороги на второстепенную, какую-то просёлочную тропу. С обеих сторон от неё густыми жёсткими мётлами растут высокие кусты курильского чая, ростом по пояс.
– Я больше не могу, – плачу я, и это чистая правда.
– Стой здесь, – кратко говорит Антон, скинув рюкзак.
С облегчением тоже сваливаю свой на землю. Если немножко отдохнуть, то я смогу пройти ещё метров сто. Кажется. Не уверена.
Антон уходит, уже через несколько шагов полностью исчезнув в кромешной темноте. По обе стороны от дороги открывается местность, полностью заросшая густым лапчатником. Ума не приложу, где здесь можно поставить палатки, разве что прямо на дорогу: между этих жёстких, плотно растущих рядом друг с другом кустов места нет не только под палатку – банально ногу поставить некуда. Под эти мысли, сопровождаемые странным затишьем, стою и жду, окружённая темнотой и зловещей напряжённой тишиной. Ни ветерка. Наконец, Антон возвращается, так же внезапно появившись из темноты.
– Идём, – говорит он. – Там есть одно-единственное место, куда только две палатки и влезут.
Не понимаю, как он ориентируется в этом пространстве? Здесь можно идти только на ощупь, даже имея налобный фонарик, которым Антон освещает верхушки кустарника, продираясь по нему к одиноко стоящей лиственнице. Упругие, торчащие ветки кустов жёстко цепляются за штанины, не пускают, с хлёстом возвращаются обратно.
Место кажется действительно единственным на всю округу: посреди поля стоит дерево, и под ним есть пятачок земли, свободный от кустов.
Вытряхиваю из рюкзака палатку: Антон светит фонариком, пока я собираю дуги. Одна дуга из-за ремонта порядочно короче другой, и накануне я обнаружила в другом её сегменте ещё одну трещину. Цепляю крючки, а Антон придерживает дуги, помогая мне. Затем фонариком свечу я, а он быстро собирает палатку свою.
О разведении костра речи даже не идёт.
– Антон! Пошли есть пирожки! – зову его.
Пирожки с капустой, купленные в столовой Усть-Кана. Холодные, и всего по одному, но хоть что-то. Антон забирается в мою палатку, оставив ноги, обутые в кроссовки, снаружи и застегнув при этом противомоскитную сетку до половины. Накануне он поставил сушиться кроссовки возле костра, и потом весело демонстрировал, задирая штанину вверх, как сильно спалился задник у одного из них. Сейчас мне совсем не смешно: откровенно страшно.
Снаружи, в абсолютной тишине, слышатся странные звуки – такое ощущение, что по юбке тента бегают суслики. Каждый звук здесь перерождается в ужас, и падающие с лиственницы иголочки видятся мне в виде стаи летучих мышей, оседлавших тент. Шорох снизу усиливается.
