Радостно залезаю внутрь, вместе с рюкзаком. Водителя зовут Егор. Глядя, как я дую на окаменевшие от холода пальцы рук, он откровенно посмеивается. В машине тепло. Едем, болтаем. Как всегда: замужем я или нет и откуда приехала. Говорю, что я из Чувашии. Вспоминаю, что когда-то ездила на таком уазике по фермам и вызовам, работая в деревне. Больше не находится чего сказать, так как мы доезжаем до Тихонькой.
Прощаемся на мостике. Егор уезжает, а я вижу неподалёку сельский магазинчик. Отлично, отлично. Пока Антон идёт, куплю себе что-нибудь поесть, чтоб желудок отлип от позвоночника.
В магазинчике богатый ассортимент одежды и строительных материалов у одной стены и продукты – у другой. За прилавком стоит продавщица и напористо поддакивает, разговаривая со своей сменщицей:
– Да-да, … (
Не хочется отвлекать их от столь интеллектуальной беседы. Оставляю рюкзак на входе, какое-то время разглядываю витрину, где лежит сыр, изрядно покрытый плесенью и другие молочные продукты. Думаю, маленький пакетик питьевого йогурта меня устроит.
Наконец, творческая беседа стихает. Подхожу ближе и говорю:
– Мне, пожалуйста, питьевой йогурт.
Продавщица смотрит на меня одним глазом. Второй глядит куда-то вбок, создавая впечатление лживости: вероятно, врождённое косоглазие. Неприветливо и с приличной долей презрения, она спрашивает:
– Какой?
– А какой есть-то? – пытаюсь быть вежливой.
– Черничный и абрикосовый.
– Отлично. Дайте абрикосовый.
– Сорок шесть рублей.
Даю деньги. Беру йогурт. Открываю и начинаю пить прямо в магазине, отойдя к рюкзаку. В это время внутрь заходит местный мужик и просит продать ему сигареты в долг. Как очевидно, здесь многие берут «в долг» и не единожды.
Первый глоток из бутылочки ввергает меня в недоумение: вместо йогурта внутри оказывается какая-то протухшая белая водичка, пахнущая плесенью. Неосмотрительно проглатываю её, не успев среагировать. Ну-ка, ну-ка… Срок годности… Выясняется, что йогурт умер ещё два месяца назад. Его следовало, пожалуй, захоронить где-нибудь на ядерном полигоне, ибо он опасен для жизни. Возможно, внутри этого пакетика уже зародилась новая жизнь, причём из разряда агрессивных захватчиков. В любом случае полезные когда-то бактерии наверняка перешли на сторону зла.
Возвращаюсь к прилавку и говорю:
– Йогурт у вас испорченный, да ещё и просроченный.
Лучше бы я молчала. На меня вперивается шесть глаз, причём один из них косой, и местный мужик медленно разворачивается всем корпусом. Понимаю, что сейчас мне, как минимум, помнут лицо. Продавщица же нагло говорит:
– Патамушта он абрикосовый!
Хоспаде. Выходит, если бы я выбрала черничный, то мучилась бы недельным запором, что ли? А теперь что? Страшно даже представить последствия.
Понимаю, что ничего никому не докажу; о возврате денег не идёт и речи.
– Ладно, – говорю я, ставлю бактериологическое оружие в лице йогурта на прилавок и выхожу на улицу, забрав рюкзак. Поела, ага.
Живя в городах, забываешь о том, что бывают просроченные на пару месяцев продукты. В магазинах за этим следят, за это штрафуют, но только не в Тихонькой. Помнится, когда я работала продавщицей, к нам наведывалась комиссия с пробными закупками, и в случае «просрота» хотя бы на день всем грозили нехилые штрафы. Но что говорить о глубинке? Здесь, в тайге можно пропасть без вести, и никто никогда не найдёт ни концов, ни причин…
Злая, расстроенная потерей денег и всё ещё голодная, выхожу на улицу. Лучше бы я хлеба купила. Почему только плесневелый сыр не надоумил меня быть внимательнее?
Стою у мостика, наблюдая, как приближается Антон. В лицах и горячо рассказываю ему, какое безобразие тут творится, и что этот магазин надо сжечь, или хотя бы все продукты обработать паяльной лампой. И о том, какая тут творится несправедливость. И как я хочу есть. И как я устала. И за что мне всё это в ассортименте.
Через десять минут моих отчаянных воплей, Антон, давно обогнавший меня и идущий впереди, оборачивается и спрашивает:
– Ты с кем там сейчас разговариваешь? С рюкзаком, что ли?
Что выбешивает меня ещё больше.
– Подожди, пожалуйста! – кричу я в отчаянии, скидывая рюкзак.
Он останавливается и неторопливо оборачивается ко мне. Достаю свою аптечку, откапываю энтеросорбенты и выпиваю сразу несколько, ибо лучше лечения может быть только профилактика. Не хватало ещё какой-нибудь кишечной инфекции, особенно когда закончились антибиотики.
Антон смотрит на меня с некоторым скептицизмом. Надеваю рюкзак, идём дальше. Молчу. Иногда, конечно, полезно поговорить с собой, но, говорят, это признак душевного расстройства.
Дорога из асфальтовой постепенно превращается в гравийную. Столбики с указанием километража появляются всё реже и реже, а это значит, что я опять иду слишком медленно.
