– Первые полгода службы в учебке проходили, – говорит он. – Там да, тяжело было. А когда в часть перевели, нас первое время откармливали, потому что мы были очень истощённые и голодные. Нам даже добавку давали, удивляясь: «Ребят, вы откуда такие-то?», а мы только ложками молотим, едим… В части дедовщины меньше.
– А почему не жаловались-то? – спрашивает вдруг женщина, сидящая на боковой: всю дорогу она молчала, но разговоры об армии вынудили вступить в беседу. Вид у неё встревоженный и бледный.
– Потому что жить по уставу – это ещё хуже, чем жить по правилам дедовщины, – отвечает Сашка напористо. – Требования там написаны вообще не совместимые с жизнью.
Вспоминаю фразу: «У солдата прав ещё меньше, чем у зека, – у зека хотя бы есть адвокат». Сашка возвращается к дальнобойным байкам. На этот раз история повествует про то, как водитель сбил лося, причём поддел его так, что лось, разбив лобовое стекло, влетел в кабину фуры задом, прямёхонько на пассажирское сидение. Приехали гаишники на разбор, а там картина маслом: в кабине рядом с ошалевшим водителем лось сидит, ногами наружу.
– Девчонку один раз босую подобрал, зимой. Идёт вдоль трассы, пьяная, босиком. Спрашиваю: «Чего случилось-то?». Она говорит: «Мужа с подругой застукала». Домой идти, конечно, не может. На улице – мороз. Так она вместе со мной и прокаталась по маршруту… вот такие дела, – заканчивает рассказ Сашка, потому что мы подъезжаем к Питеру. – На дороге то бабы пьяные, то лоси, то машины в лобовую идут…
– А было? – спрашиваю.
– Да, один раз. Фура.
– Водитель заснул, что ли?
– Ага. Ну ничего, засигналил ему, разминулись, – и Сашка замолкает.
– А зачем Вы автостопом-то поехали? – вдруг спрашивает меня наш третий участник, молчаливый, но заинтересованный парень с косоглазием.
– Мужа себе найти хотела, – говорю то ли в шутку, то ли всерьёз. – И дом ещё.
– Нашли?
– Нет, не нашла, – говорю я и тоже замолкаю.
Через паузу пустоты раздаётся снова голос этого парня:
– А Вам не надо мужа искать. Вам надо себя в порядок привести. Вот тогда и муж появится, и дом.
Золотые слова, Кэп. Возьми с полки пирожок.
…Мы подъезжаем к вокзалу поздно вечером: за окнами вагона плывёт перрон. Рискую опоздать на маршрутку до дома.
– Знаешь, – говорит Сашка. – Ты если сейчас опоздаешь – позвони, я тебя до дома довезу.
– Спасибо, Саш, – отвечаю ему. – Я очень постараюсь успеть. Не хочу тебя беспокоить.
– Звони, говорю, – настаивает Сашка. – Беспокой.
…Метро обрушивается на меня давлением из заинтересованных взглядов и массой лишней информации. Я физически ощущаю наплыв чужих мыслей, от которых откровенно мутит. Люди исподтишка разглядывают и меня, и рюкзак, и от этих взглядов хочется застрелиться. Что я буду делать, если сейчас опоздаю на последний автобус до дома?
– Автостопом доедешь, – вдруг раздаётся ясный голос Джая в моей голове. Он посмеивается.
Блин. Ну конечно! Проехать пол-России автостопом и переживать по поводу каких-то шестидесяти километров! Сразу успокаиваюсь.
На последнюю маршрутку я успеваю. Внутри неё сидят скукоженные, закрытые люди, боятся разговаривать: каждый в своём панцире, за своей маской. Абсолютная противоположность алтайской маршрутке, полной доброжелательных открытых людей. Уныло смотрю в окно. Мне тоже предстоит вернуться к этому состоянию. Это неизбежно. Эгрегор сильнее. Здесь всё по-другому.
…И вот я дома. Бросаю рюкзак в прихожей – завтра разберу. Душ. Спать.
Кошка меня не узнаёт, какое-то время ходит вокруг и удивлённо изучает. Потом, наконец, приходит, ложится рядом. Привет, Котька…
Я люблю тебя. Мне очень жаль. Пожалуйста, прости меня. Благодарю тебя (аффирмации из метода «Хоопонопоно»; «Жизнь без ограничений», Джо Витале).
Лежу на кровати под тремя одеялами, уставившись в стену. Преимущественно так проходит осень, а потом и часть зимы. Вся моя мощная энергетика, привезённая с Алтая, улетучивается, пригашенная серыми унылыми одинаковыми днями: утро и вечер сливаются в единый, бесконечный, мутный, бессмысленный кисель.
В ногах, на диване сидит Джая и всё это время вяжет спицами огромный широкий белоснежный шарф, который лежит скомканной гармошкой на полу. На этой куче, напоминающей сугроб, периодически топчется и затем укладывается дремать моя кошка.
– Джая, зачем такой длинный шарф? – спрашиваю наконец, поворачиваясь к Нему.
– Важен не результат, а процесс, – отвечает Он. – Состояние. А не спешка навстречу цели. И при этом: нет никакого пути. Ты – и есть путь.
Дуализм Его фраз меня вымораживает. Я подумаю об этом завтра. Вялым тюленем отворачиваюсь обратно к стене, Он же продолжает сосредоточенно вязать дальше, слегка прикусив язык от концентрации над процессом. Спицы слегка постукивают друг о друга, так, словно это тикают старинные настенные часы: домашний, умиротворяющий звук.
Где-то за стеной громко и безутешно заходится в плаче грудной ребёнок – я слышу это уже третий день подряд.
