– Подозреваю, что все происходило немного не так. Сначала ты долго уговаривал его взять с собой, а то и соврал, что отец, то есть я имел в виду мичмана Юраша, разрешил тебе идти в дозор, на корректировочный пост.
– Без этого Жодин попросту не взял бы меня, – потупил глаза парнишка.
– То-то и оно, – ухмыльнулся вместе с комбатом и комиссар Лукаш.
– А теперь скажи, кто ты после этого? – тут же насупил брови капитан.
– Понятно кто, штатный разгильдяй, – ответил Женька излюбленными словами «разозлившегося комбата».
И вот тут уже оба офицера рассмеялись. Хотя при виде гибнущего корабля и спасающихся с его горящей палубы моряков смеяться не очень-то хотелось.
– Ладно, на первый раз я тебя прощаю, в том смысле, что наказывать не стану. Тем не менее вина за тобой остается. Искупить ее намерен?
– Еще как! – вмиг просветлело лицо юнги.
Только позавчера отец предупредил Женьку, что, если не будет слушаться, из юнг отчислит и отправит в город, в приют для детей военнослужащих, из которого его тут же, ближайшим судном, отправят куда-нибудь в тыл, скорее всего, на Кавказ. Зная, что слово свое отец привык держать, Женька мудро рассудил, что самое время «залечь на дно» и вести себя смирно. Расставаться сейчас с батареей, с отцом, быть изгнанным из гарнизона и лишенным форменки юнги… такого позора он попросту не пережил бы.
– Значит, собираешься искупать? – вновь спросил комбат, задумчиво всматриваясь при этом в предвечерние сумерки, в которых поверженный корабль казался юнге выброшенным на прибрежные камни парусником из «Острова сокровищ».
– Если пошлете в разведку, то обязательно.
– Как думаешь, комиссар, этого штатного разгильдяя можно посылать в разведку? – сурово поинтересовался капитан.
– Будем рассуждать трезво. Своими выходками он уже извел всю батарею, – как можно рассудительнее отвечал политрук. – Так пусть же он теперь еще и румынам на нервах поиграет. Если только отец, то есть я хотел сказать мичман Юраш, против не будет. Все-таки задание очень опасное.
– Да уговорю я отца, – заверил юнга командиров. – И потом, вы же можете ему приказать, чтобы уши не драл и за ремень не хватался.
Не успел он проговорить это, как на причалившей к отмели шлюпке поднялся мичман Юраш и, угрожающе прокричав: «Женька!», грозно помахал кулаком, давая понять, что ему еще предстоит держать ответ и за самовольную отлучку на корпост, и особенно за участие в штыковой атаке морских пехотинцев.
– Ну вот, – указал на него Женька, обращаясь к комбату. – Сами видели. Сейчас такое начнется. А я, между прочим, первого врага своего сегодня застрелил, здоровенного такого румына, который на сержанта Жодина прикладом замахнулся.
– Что, действительно застрелил?!
– Соб я так жил! – как всегда волнуясь, прошепелявил юнга. – Сержант Жодин соврать не даст. И «Полундра: тельняски наголо!» мы тоже вместе кричали.
– Если мичман Юраш узнает об этом боевом крещении, он тобой возгордится, – вполне серьезно, а главное, как всегда рассудительно, молвил политрук.
– Но лучше бы сегодня он об этом не знал, – еще рассудительнее добавил комбат. – А то из-за тебя и нам достанется.
– Но мичману действительно хочется, чтобы ты вел себя, как настоящий юнга, – дошел до вершины своей рассудительности политрук, – чтобы тельняшку моряка не позорил.
– Может, когда-нибудь и возгордится, – вздохнул Женька, – но только сначала отходит ремнем, который у него по-прежнему остается «высшей мерой пролетарского воздействия».
Офицеры развели руками: дескать, извини, сами когда-то через подобную «меру пролетарского воздействия» проходили, причем не раз – однако вслух ничего не ответили. Они приближались к тому участку берега, где разыгрывалась еще одна трагедия войны, и это делало их мысли и лица сосредоточеннее.
– Неужели ваши зенитчики не видели, что на нас набросилась целая стая штурмовиков?! – падали у ног высыпавших на берег артиллеристов и бойцов прикрытия выбиравшиеся на берег моряки торгового судна. – Мы ведь так рассчитывали на вас!
– Что ж вы так жиденько прикрывали? – укладывались на согретый августовским зноем галечник те, кого вылавливали в прибрежных водах уже сами пушкари.
И действительно, никто, даже капитан судна Лапинский, не желал верить в то, что столь мощную береговую батарею оставили без зенитного прикрытия.
– Неужели вы считаете, капитан, что мы стали бы экономить боезапас на прикрытии вашего судна? – холодно оскорбился Гродов. – Просто для порта зенитное прикрытие сейчас куда важнее.
– Как же вы, в таком случае, под бомбежками выживаете?! – изумился капитан «Кара-Дага».
– Орудия прикрытия малого калибра врываем в землю и маскируем, а главный калибр береговой батареи так замаскирован в железобетонных капонирах, что вражеские пилоты до сих пор не смогли установить, где именно находится то или иное орудие.
Выслушав его, Лапинский огорченно развел руками:
– Извини, комбат, в море с кораблем не замаскируешься, разве что ляжешь на грунт.
– На войне у каждого своя, сугубо военная судьба.
