Никто по-прежнему не вставал: затекшие руки обхватывали головы, ноги были как ватные. Только спустя несколько минут узники наконец начали подниматься и выходить в коридоры, едва различая друг друга в густом облаке известки, которая постепенно оседала, покрывая камеры, лестницы, отвалившиеся двери. Белые с головы до ног, заключенные неуверенно двигались, держась за стены. Покрытые слоем пыли в палец толщиной, с красными глазами, они казались призраками из потустороннего мира. Раскрошившаяся известка была повсюду: в волосах, на одежде, на ресницах, в носу, во рту, в легких. Узники бесцельно шатались туда-сюда, все еще оглушенные разрывами снарядов. Когда двое встречались лицом к лицу, то лишь молча смотрели друг на друга, не решаясь заговорить или коснуться своего соседа.
Понадобилась целая неделя, чтоб Гвидо смог снова спокойно спать, не вскакивая каждый час вне себя от страха. Когда заснуть не получалось, он отправлялся в камеру профессора и чаще всего заставал того бодрствующим. Тогда остаток ночи они разговаривали о политике, курили или играли в карты. Находя у себя на голове или под мышками блох, узники складывали их в баночку, а потом устраивали состязания. С тех пор как у заключенных появилась возможность передвигаться и общаться, Гвидо снова начал петь. Эта идея была воспринята на ура его товарищами по несчастью, и вскоре юноша уже устраивал концерты по заявкам.
– Давай что-нибудь из «Риголетто», – просил один.
Потом другой:
– Знаешь «Однажды я увидел вас случайно»?
После каждой арии узники разражались аплодисментами, а профессор замечал:
– Ну нельзя иметь такой голос и не заниматься музыкой! Ты, мой дорогой, должен учиться вокалу. Когда выйдем, я найду тебе хорошего преподавателя. С деньгами что-нибудь придумаем, но, черт побери, ты обязательно должен учиться, ты же рожден для этого!
Гвидо смеялся и рассказывал, что начал петь, чтобы порадовать деда Ансельмо, который назвал всех детей в честь персонажей известных опер и передал свою страсть внуку.
Если профессор восхищался голосом Гвидо, то юноша с восторгом слушал все то, чему старший товарищ за месяцы заключения был готов его научить. Этот мужчина с твердым и в то же время жизнерадостным характером открыл для него новый мир. Именно благодаря ему Гвидо познал силу мысли, искусство слова – те вещи, о которых ранее имел лишь очень смутное представление. Когда профессор говорил об истории, диалектике или поэзии, юный Мартироли был готов слушать его часами. Впрочем, он увлекательно рассказывал и о более прозаических вещах: о своем огороде за домом, о том, как в прошлом году там выросли кабачки толщиной в руку, а еще о Федре.
– Да, Федра, – вздыхал профессор.
Шесть раз его жена беременела, но так и не смогла родить ребенка. Глаза профессора наполнялись горечью всякий раз, когда он говорил о ней. Сам он был бы готов усыновить малыша, но Федра отказывалась: она уверяла, что времени еще много и надо сначала снова попытаться родить своего. Ей хотелось выносить родную кровь, почувствовать, как он пинается у нее в животе, пока кожа не покроется синяками. Однако потом супруги постарели, а дети так и не появились. На этом месте профессор резко замолкал и менял тему разговора.
Иногда Гвидо получал посылки из дома: чесночную колбасу от бабушки Софии, мыло и средство от блох – от матери. Снежинка также отправляла сыну собственноручно связанные теплые свитера и шерстяные носки, изготовленные его младшими сестрами. Вместе с вещами приходили письма. В последнем мать писала:
Период затишья после бомбардировки, распахнувшей двери камер в тюрьме, длился недолго. В декабре 1944-го явились несколько военных в форме Республики Сало. На руках у них был список фамилий политзаключенных. Вызвали пятнадцать человек. Их собрали во дворе и загнали в машину, которая минуту спустя скрылась в неизвестном направлении.
