То же самое произошло на следующей неделе и еще через неделю. Появлялись военные, вызывали заключенных по фамилии и куда-то увозили. О дальнейшей их судьбе ничего не сообщалось. Каждый раз в списке оказывались чьи-то друзья, сокамерники или кто-то, у кого недавно родился ребенок, которого он еще даже ни разу не видел. Когда солдат складывал листок с фамилиями, оставшиеся переводили дыхание, сердце снова начинало биться в груди. Заключенные опускались на стулья и сидели некоторое время с закрытыми глазами, пытаясь не выдать своей радости, потому что каждому было стыдно радоваться в подобный момент. Потом многие бежали к окнам, чтобы в последний раз взглянуть на товарищей. Они стояли молча, прижавшись носами к решеткам. Те же, кого забрали, никогда не оборачивались. Они молча лезли в грузовик, один за другим, с пугающим спокойствием.
Январь 1945 года прошел без приходов солдат. Заключенные начали было надеяться, что кошмар закончился, но в начале февраля военные Республики Сало появились снова. На этот раз список казался бесконечным: солдат все выкрикивал и выкрикивал новые фамилии. Настал черед профессора, а затем и Гвидо. Всего вызвали около сотни человек – всех политических заключенных.
Их вывели во двор и заставили построиться в шеренги. Капитан в черной рубашке вышел из помещения администрации тюрьмы, сгибая пополам какие-то листы бумаги. Он отдал приказ, и солдаты открыли ворота. В тот день не было никакого грузовика. Заключенных выгнали из тюремного двора и повели куда-то по улицам Брешии, наставив в спины винтовки.
Гвидо и профессор держались рядом. Они шли вместе с остальными в пугающей тишине. Женщины, замершие на тротуарах, провожали их печальными взглядами, старики снимали шляпы.
– Всех нас сегодня убьют, – пробормотал кто-то.
Профессор шел тяжело дыша, он совсем ослаб.
– Куда вы нас ведете? – спросил он у одного из солдат.
– Помалкивай и ступай побыстрее, – ответил тот.
Вокруг не раздавалось ни звука, кроме топота заключенных. Казалось, остальной мир замер.
Колонна миновала центр города и вышла на грунтовую дорогу, ведущую в поля. Гвидо не понимал: зачем вести их пешком? Солдаты забрали из тюрьмы всех политзаключенных, так куда они направляются? Если решено убить их без свидетелей и потихоньку закопать где-нибудь в глуши, то зачем заставлять целую колонну проходить среди бела дня через центр города? Они шли уже около часа, вокруг давно не было домов. По обеим сторонам дороги тянулись только покрытые инеем поля, ручьи, кусты боярышника. Небо было ясным, легкий мороз пощипывал кожу. После стольких месяцев, проведенных в тюрьме, открытые пространства, свежий воздух и дневной свет с непривычки слегка пугали.
Выйдя за пределы города, солдаты закинули винтовки на плечи. Один из них, блондин в очках, вытащил пачку сигарет и протянул одну Гвидо:
– Держи. Не бойся, все будет хорошо.
Наконец заключенные вышли на дорогу в сторону Наве, где обнаружилась целая колонна грузовиков, поджидавшая их. Профессора и Гвидо отправили в разные автомобили. Перед тем как расстаться, они обнялись.
– Удачи тебе! Как закончится война, приезжай меня навестить, и прошу тебя: не бросай пение!
Гвидо пообещал. Они сели каждый в свой грузовик и поехали в разные стороны.
Тем утром около ста политических заключенных были освобождены группой партизан с фальшивыми документами, одетыми в фашистские мундиры. Когда тюремная стража обнаружила обман, бывшие узники уже были далеко, в горах, готовые присоединиться к Гарибальдийским бригадам.
Гвидо оказался в местечке Боттичино-Сан-Галло, где его накормили, отмыли от вшей и привели в чувство. Затем партизаны выдали ему винтовку. Война подходила к концу, и по округе бродило немало немцев из разбитых отрядов. Гвидо поручили делать обход территорий вокруг деревни Серле и горы Маддалены. Из соседних городов долетали новости о вооруженных столкновениях, повешенных партизанах и множестве убитых, но в краях, где оказался Гвидо, ничего особенного не происходило. Каждое утро он отправлялся на обход соседних лесов. В воздухе уже чувствовалась весна. На деревьях набухли почки, вдоль дорог расцветали первые примулы и фиалки. Гвидо тренировал меткость, стреляя по зайцам, и в удачные дни возвращался с парой тушек на плече. Беглых немцев он ни разу не видел.
В кармане юноша бережно хранил листок с адресом профессора. Он часто думал о том, встретятся ли они снова, но в то же время понимал, что после войны жизнь вернется к своему обычному течению и им будет нечего сказать друг другу. Гвидо неторопливо шел по лесу, погруженный в свои мысли, как вдруг нос к носу столкнулся с врагом – это был исхудавший немец в рваной форме и явно голодающий не первый день.
– Ни с места! – крикнул юноша, выставив вперед винтовку.
Немец в ужасе выпучил глаза, потом развернулся и помчался наутек.
– Стой, стрелять буду! – заорал Гвидо, но так и не решился спустить курок.
