Все произошло слишком быстро, как в тумане. Немец убегал, юный партизан стоял на месте с наведенной на него винтовкой. Внезапно распахнулась дверь стоявшего у тропинки дома, оттуда выбежал крестьянин и кинулся на беглеца. На вид смельчаку было не меньше семидесяти лет, однако он бросился на солдата, не раздумывая ни секунды, и повалил его на землю. Гвидо кинулся к ним, но на бегу увидел, как немец достает нож и втыкает его прямо в живот старика. Раз, другой, до самой рукоятки. Лицо крестьянина исказилось судорогой, и тело безжизненно повалилось на траву: глаза открыты, рот распахнут в предсмертном крике. Гвидо почувствовал, как внутри него закипает ярость, рот наполнился слюной.
– Это же просто старик! – воскликнул он.
Солдат в ужасе уставился на него. Гвидо подумалось, что они, наверное, ровесники. Немец вскочил и попятился, снова пытаясь бежать. Гвидо наставил на него винтовку. Выстрел. Второй выстрел. Третий выстрел. Он увидел, как немец раскинул руки в стороны. Пару мгновений враг стоял неподвижно, будто распятый на кресте, потом рухнул на землю. Гвидо молча смотрел на него, винтовка еще дымилась в руках. Сначала юноша кинулся к старику, опустился на колени и потрогал шею: тот был мертв. Тогда Гвидо подошел к немцу. Молодой солдат еще что-то шептал: может, звал маму или молился. Из-под его плеча разливалась лужа крови, вторая пуля попала в бедро. Гвидо взвалил его себе на плечи, чуть не упав под таким грузом.
– Сдаться ты не мог, не? Чего тебе стоило? – и выругался.
Распределив вес раненого на плечах, юноша побрел обратно. До убежища партизан было четыре километра, почти все под гору, и он надеялся, что справится. Гвидо с трудом брел по лесу, немец стонал. Кажется, он плакал, да Гвидо и сам готов был разреветься. Через некоторое время стоны стали тише, а потом и вовсе стихли.
«Умер», – подумал Гвидо, но через мгновение солдат снова что-то просипел. Юный партизан начал разговаривать вслух, чтобы подбодрить раненого неприятеля, а заодно и самого себя.
– Держись, уже почти дошли. Там есть врач. Посидишь пару месяцев в плену, а потом отправят тебя домой… Чего говоришь? Не понимаю… Да я и подстрелил-то тебя в плечо и в бедро… От этого не умирают.
Гвидо говорил и говорил, чтобы не слышать стоны раненого. Он шел по каменистой тропе, часто поскальзывался, терял равновесие. Кровь немца текла у него по шее, свитер намок и прилип к спине.
– Не умирай, пожалуйста… – бормотал юноша.
Два раза он падал, потом вставал, проверял, жив ли солдат, снова взваливал его на плечи и продолжал путь.
Прошло полчаса. Гвидо уже не чувствовал собственного тела, не понимал, где заканчивается он сам и начинается раненый враг. Немец перестал стонать. «Наверное, потерял сознание», – подумал партизан. Оставалось уже совсем чуть-чуть: спуск, поворот, и они пришли.
– Держись, мы почти на месте, – повторял Гвидо.
Группа партизан увидела, как они вышли из леса: до неузнаваемости перепачканный кровью парень с солдатом в немецкой форме на плечах. Им кинулись навстречу. Гвидо без сил рухнул на землю. Один из партизан перевернул врага на земле и пощупал пульс.
– Мертв, – сообщил он остальным.
Муссолини бежал из Милана вечером 25 апреля 1945 года после приказа о всеобщем восстании, изданного Комитетом национального освобождения Италии. Он вернулся туда уже мертвым, 29 числа, и его тело подвесили на металлической балке бензоколонки на площади Лорето – там, где 10 августа 1944 года расстреляли пятнадцать партизан. Рядом с ним на обозрение неистовствующей толпы выставили трупы Николы Бомбаччи, Алессандро Паволини, Акилле Стараче и Кларетты Петаччи, последней чья-то жалостливая рука булавкой заколола юбку вокруг ног. К 1 мая вся Северная Италия была освобождена – это положило конец двадцатилетней диктатуре и пяти годам войны.
То были дни величайшего народного единения, но в то же время необузданной жестокости и неразберихи. Невозможно сосчитать, сколько тогда состоялось самосудов, акций возмездия и стихийных казней. В Стеллате Аттилио Коппи, муж Лучаны, понял, что пропал. Внезапно все вокруг вдруг стали противниками режима Муссолини. Даже те, кто еще недавно участвовал в фашистских парадах, с гордостью приветствуя товарищей вытянутой рукой, теперь распевали «Интернационал», размахивая красным флагом на площади Пеполи. Аттилио Коппи не мог больше рассчитывать на помощь отца – городского главы, – так как тот в одночасье скрылся в неизвестном направлении, даже не предупредив сына. А врагов в округе у мужа Лучаны набралось немало. В ноябре 1943 года всю семью Модена арестовали. Сначала их отправили в тюрьму Феррары на виа Пьянджипане, а потом в Германию. По Стеллате тут же разлетелось известие, что за этим несчастьем стоит не кто иной, как Аттилио. Теперь он предчувствовал неминуемое возмездие: нужно было уезжать, и немедленно.
Коппи помчался домой и сказал жене готовить детей и собирать вещи.
– Сам и езжай, если хочешь, – воспротивилась та. – Мы с детьми никуда не собираемся. Мне надо магазином заниматься, и у меня никаких врагов здесь нет.
