Падает снег. Полдень, но свет такой тусклый, что мир снаружи становится похож на негатив фотографии: призрачные серые, черные и белые цвета мягко перетекают друг в друга. Мы разводим огонь в камине библиотеки. Бревна потрескивают и пощелкивают, в комнате становится тепло, а дети смотрят в окна, как снег скапливается на голых ветвях деревьев. Птицы – большие черные вороны – усаживаются на верхушки сосен, те раскачиваются под тяжестью птиц, и каскады снега скатываются вниз на землю, словно миниатюрные лавины. Встревоженные птицы улетают.
Пара, которая должна была приехать на экскурсию, с трудом проехала полпути от Нью-Рошели и остановилась на заправочной станции. Оттуда они позвонили и назначили другое время. Лео тоже так и не объявился. Рина нервно смотрит, как снега становится все больше. Она спрашивает, не позвонить ли родителям и не попросить ли их забрать детей пораньше, на случай, если позже по дорогам будет не проехать.
Я не беспокоюсь о снеге, по крайней мере в отношении детей. Меня очень беспокоит снег в отношении меня. Что мне теперь делать, когда я из-за собственной глупости больше не могу питаться у Эмерсонов? Даже если бы из-за моей непростительной оплошности и не умерла их корова, из-за снега, который лежит теперь везде, как слой свежей краски, к сараю невозможно пройти, не оставив следов.
Пока дети обедают, я снова звоню домой Лео, чтобы больше не думать хотя бы об этом.
– Алло?
Я удивлена, услышав ответ.
– Кэтрин, это Колетт. Я хотела спросить, как там Лео, потому что его сегодня не было в школе. Он плохо себя чувствует?
– Нет. Он чувствует себя хорошо.
Наступает долгая пауза, которая кажется довольно оскорбительной, видимо, она ничего больше не собирается говорить, считая вопрос закрытым, но, наконец, она продолжает:
– Сегодня выпало так много снега, и в утренних новостях говорили, что дороги сильно замело, поэтому я решила никуда не выезжать.
Она откашливается и спрашивает:
– Это такая политика, согласно которой мы должны предупреждать об отсутствии Лео?
– Нет-нет никакой официальной политики. Я просто… хотела по-дружески спросить, как у вас дела. Я… ну, я знаю, что вы через многое прошли в последнее время, и, поскольку Валерии с вами больше нет, хотела узнать… ну, не знаю, поинтересоваться, не нужна ли вам какая-то помощь.
– Как мило с вашей стороны. – Однако, судя по ее голосу, она не находит это милым. – Знаете, – говорит она и колеблется. – Я могу ошибаться, но у вас, кажется, сложилось впечатление, что я не в состоянии позаботиться о собственном ребенке.
– Кэтрин, – говорю я взволнованно. – Нет. Ни в…
– Я очень благодарна вам за то, что вы помогли присмотреть за моим ребенком, – говорит она медленно и очень четко, как будто выполняя упражнение по ораторскому искусству. – Но я также хочу прояснить тот факт, что мать Лео – это я. И я способна принимать решения по вопросам, которые касаются его, и мне не нравится, когда в правильности моих решений сомневаются или оспаривают их.
– Кэтрин…
Я думаю, что сказать ей в ответ. Не понимаю, в чем дело. Она действительно так считает? Она и в самом деле обиделась? Или это какой-то ход, стратегия спровоцировать конфликт ради какой-то неизвестной мне цели? Или она просто «покончила со мной», как говорил Дэйв, и теперь хочет, чтобы я не вмешивалась в ее дела? Я понимаю, что совершенно неважно, так это или иначе.
– Мне очень жаль, если вам кажется, что я перешла какие-то границы. У меня и в мыслях не было судить о том, как вы воспитываете ребенка. Я… я хотела только помочь.
– Отлично, – говорит она, как будто я секретарша, подтверждающая запись к парикмахеру. Наступает пауза, затем она прощается: – Всего хорошего. – И вешает трубку.
Остаток дня я не могу оправиться от потрясения и отделаться от мучительных мыслей. Трудно сосредоточиться на чем-либо, но после сна я иду с детьми на прогулку, предварительно укутав их как можно теплее. Мы лепим двух снеговиков. Марни ставит на крыльцо тарелку с фруктами и овощами: морковкой для носа, клубникой для рта, черные оливки для глаз, разные корешки и клубни вместо ушей.
Дети очень стараются, их щеки раскраснелись, как клубника, раскраснелись, как кровь. Они карабкаются по мне, тянут меня, а я все время пытаюсь не думать, что вокруг меня на коротких ножках бегают, прыгают и смеются маленькие кровяные мешочки, а в них пульсирует кровь, источая сильный запах. Я вдруг ловлю себя на том, что бессознательно постукиваю пальцем ноги в такт ближайшего биения пульса – хотела бы выбросить из головы эту мелодию, но не могу. Я с сочувствием думаю о Тантале – от него пошло выражение «танталовы муки», – по приговору греческих богов бедняга был обречен вечно испытывать муки голода, глядя на еду, находящуюся вне пределов его досягаемости. Сколько раз, должно быть, он изучал эту ветвь, тяжелую от спелых блестящих плодов. Облизывал губы. Притягивал ее к себе. И сколько раз ветка отлетала прочь. Ха-ха-ха, как, должно быть, веселились боги! Как они смеялись!
